Лев Гудков – Литература как социальный институт: Сборник работ (страница 65)
Наконец, нет «академического» Фолкнера. Том в «Литературных памятниках» – ему не замена, хотя и близок по некоторым характеристикам. Для того чтобы оценить различия (о сходстве говорилось выше), сравним фолкнеровский том, например, с «Письмами русского путешественника» в той же серии. Различие первое: данное издание Карамзина существует одновременно с другими, более широкими по адресации изданиями и на фоне их, «Собрание рассказов» Фолкнера в книжной культуре уникально, их можно прочесть в этом виде лишь в данном издании. Иначе говоря, на нем сходятся самые различные по объему и установкам читательские аудитории. Или, говоря социологически, ценности группы инициаторов образца оказываются не поддержаны другими группами и слоями, которые обращаются к другим изданиям того же текста, а законсервированы, контролируемы через определение тиража, формы издания и т. д. (что, собственно, и создает дефицитность книги). Этого расширения авторитетности Фолкнера (и выдвигающей его как один из своих символов группы) нельзя, отметим, достичь простым увеличением тиража «Литературных памятников». Позволив себе игру слов, скажем, что тиражи Толстого в «Науке» должны быть ближе к тиражам «Науки», чем к тиражам Толстого. Для дефицитных же томов серии нужно не увеличивать тираж (или делать не только это), а готовить другие и разные издания.
Различие второе: в томе Карамзина приведены печатные варианты. Тем самым текст представлен не как готовый, неизменный и однозначный результат, а как процесс создания его смысла и формы (в сопровождающих текст статьях указаны и истолкованы фазы и направления этого процесса, раскрыт их культурный смысл). Эквивалентом в фолкнеровском случае могли бы быть различные переводы одной новеллы (как это делается в стихотворных томиках серии) – разными переводчиками или в различных изданиях. Либо же комментированный Фолкнер на английском, подготовленный отечественными филологами. В принципе этот подход должен был бы доводиться до уровня рукописей – черновых вариантов и т. д., но с авторскими рукописями отечественные зарубежники не работают. Результат – понимание литературы как «готового продукта», отсутствие текстологического «сознания» и текстологической работы (соответственно – проблем критики и реконструкции текста и др.). Между тем стоящий за текстологией тип отношений к культуре определяет работу современной филологии как науки и крупнейшие достижения отечественной русистики последних десятилетий, уровень подготовленных и осуществленных специалистами публикаций и т. п.
Различие третье: в примечаниях к Карамзину вводится богатейший контекст интерпретации книги – отечественный и зарубежный исторический материал, открытие, обнародование которого – авторское достижение Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского. При публикации зарубежных авторов подобные моменты вводятся, как правило, в реальном комментарии на полузаконных правах и часто в зачаточном виде. Расширение этой части издания авторитетных текстов значило бы опору на не столь широкие, но устойчивые и существенные в культурном отношении группы способных оценить подобные знания и проявить добрую волю к их освоению и переработке. Однако всегдашняя ориентация на более широкого читателя ограничивает возможности привлечения такого историко-культурного материала в сколько-нибудь значительном объеме (вплоть до вступления в силу издательских нормативов на объем справочного аппарата). В-четвертых же, – и это лишь частично намечено в аппарате карамзинского тома, но развито в других работах его комментаторов – в сопровождение такого рода изданий все чаще входит развитая история восприятия публикуемых произведений. Пока лишь начатая у нас так называемой функциональной школой в литературоведении, эта практика, укрепляющаяся за рубежом (рецептивная эстетика, эстетика воздействия), пока вовсе не коснулась работы отечественных зарубежников.
Видимо, эта сфера нашей филологии либо не дошла в своем развитии до соответствующей фазы движения науки, либо идет в другом, ориентированном на поясняющую деятельность в расчете на массового среднеподготовленного читателя, направлении. Тем самым возникает вопрос о нормах научной работы в данной области, критериях квалификации и стандартах подготовки специалистов и – шире – о контексте их деятельности, всей сфере взаимоотношений специалистов, издателей и читателей, связанных с бытованием переводной словесности. Ориентация на «среднюю норму» трудности текста, вида его издания, тиража и т. д. показывает, что деятельность эта все более приобретает характер воспроизводства, т. е. обслуживает отношения между группами ретрансляторов культуры и широкими слоями новоприобщенных читателей и книгособирателей (да и эта работа находится в плачевном состоянии). Видимо, не случайно большая часть этих процессов проходит вне толстых литературно-художественных журналов, как не случайна и уникальность
ПАРАЛИЧ ГОСУДАРСТВЕННОГО КНИГОИЗДАНИЯ: ИДЕОЛОГИЯ И ПРАКТИКА
Сегодня уже абсолютно ясно: в издании и распространении книг, как и в других областях жизни, административно-отраслевое управление привело к монополистической стагнации. Поскольку никаких иных реально действующих сил и механизмов здесь не было, вся ответственность за случившееся лежит на руководстве книгоиздательским процессом, а если взглянуть шире – на структурах социальной организации общественного производства. Материалы исследований, читательские письма, печатные выступления специалистов, писателей и ученых убеждают: в книжном деле сложилась и продолжает обостряться кризисная ситуация.
Растет хронический разрыв между объемами и структурой спроса на книги у самых различных категорий населения, с одной стороны, и пропорциями и масштабами книгоиздания, с другой. В условиях безнадежно деформированного рынка, при многолетнем отказе от обеспечения читателей даже наиболее спрашиваемыми изданиями любая единовременная оценка потребности в книгах оказывается искаженной, поскольку исходит из предельно ограниченного набора самых неотложных требований – так называемых «лидеров неудовлетворенного спроса». Практикуемые в последнее время силами отраслевой социологии зондажи массовых предпочтений суть поэтому не более чем перевернутое отражение принятой книгоиздательской политики.
Становится все более очевидным, что связи между работой отрасли и динамикой развития других сфер общественной жизни – образования, науки, техники, культуры, литературы, искусства – чрезвычайно слабы, если вообще существуют. Так, за последние 25 лет читательская аудитория со средним специальным и высшим образованием в стране увеличилась в 6 раз, тогда как производство бумаги – лишь в 2,5 раза (бумаги для письма и печати мы изготовляем в 13 раз меньше, чем США, отставая и по потреблению фактически во всех развитых странах мира). В сравнении с 1939 г. читательская аудитория выросла более чем в 15 раз, тогда как приходящееся на нее количество изданий – меньше чем вдвое.
Общепринятый в мировой практике показатель развитости национального книгоиздания – число названий выходящих в стране книг в расчете на 1 млн населения – в СССР вдвое меньше, чем в США и Японии, втрое – чем в ФРГ и Великобритании, Испании, Нидерландах, в четыре и более раза – чем в скандинавских странах. По числу названий издаваемых журналов в расчете на 1 млн населения разрыв еще разительнее: находясь на шестнадцатом месте после всех развитых стран Запада и большинства социалистических стран, СССР выпускает 5,5 издания против 1142,7 в Бельгии, 904 в Финляндии, 408 во Франции, 250 в США, 196,6 в Болгарии и т. д. – за ними следует КНР, где в том же 1984 г. на миллион жителей выходило три журнала.
Особенно катастрофично положение с научной литературой. Отечественное книгоиздание концентрируется здесь на книгах по прикладным дисциплинам. В итоге по названиям они составляют более трети книгопродукции, тогда как в странах с более развитой структурой книгоиздания эта доля в два–два с половиной раза ниже – около 19% в Великобритании, около 16% в ФРГ. При этом доля названий книг, издаваемых, например, по философии, в Великобритании в полтора, а в ФРГ – в два раза выше, чем у нас в стране и продолжает расти более быстрыми темпами (характерно, что в ФРГ, с ее давней философской культурой, тем не менее в год переводится примерно в полтора раза больше книг по философии, чем в Советском Союзе – об уровне и качестве этих книг приходится молчать). Еще хуже положение по тиражам: средние тиражи литературы по философии, истории, географии, искусствоведению, фундаментальным наукам у нас ниже, чем в странах Совета экономической взаимопомощи и развитых странах Запада. Книг по социологии в СССР выходит по тиражам в 15 раз меньше, чем по военному делу, и примерно столько же, сколько в Польше, втрое меньше, чем в Португалии, в 10–12 раз меньше, чем в Японии.