Лев Гудков – Литература как социальный институт: Сборник работ (страница 66)

Современные динамичные цивилизации не совместимы с любой формой замкнутости общества – идеологической, политической, информационной и проч. Поэтому доля переводов составляет значимую характеристику любого национального книгоиздания. Между тем в СССР, лидирующем по общему количеству переводных изданий, лишь 24% из них переведено с основных языков зарубежных стран, тогда как более ¾ представляют собой переводы «для внутреннего пользования», т. е. преобразование информации, а не ее прирост. Характерно, что переводы в СССР не превышают 8,9% всей книжной продукции страны, тогда как в Швеции они составляют 28,8%, в Испании – 21,8%, во Франции – 17,6%, в ГДР – 15,9%, в ВНР – 11,7% и т. д. Для большинства развитых стран характерна сегодня тенденция к увеличению количества и доли переводных изданий.

Разрыв с «внешней» средой книгоиздания сопровождался и сопровождается сегодня рассогласованием всех звеньев хозяйственного механизма. Фактически отсутствует единая обобщенная связь между деятельностью различных подразделений, ответственных за издание и распространение книг. Многократно указывалось на полную независимость работы издательств от реализации конечного продукта – расходимости книг. Но еще важней, что за нею – нескоординированность издательских планов и назначаемых тиражей со структурой читательского контингента, с динамикой общественного развития, объемами и запросами различных групп общества. Кроме того, существующая система расценок на полиграфические работы стимулирует интерес полиграфистов (а за ними и издателей) лишь к сулящим прямую выгоду видам издания, большим и постоянно растущим объемам и тиражам книг, год за годом удорожая их: с 1976‐го по 1985 г. цена одного экземпляра выросла на 91%, а в последние годы растет значительно быстрее. Это существенно обедняет и в конце концов подавляет развитие видовой и качественной структуры книгопродукции, блокирует динамику стоящих за нею общественных интересов. Наконец, работа этих звеньев системы освобождена от необходимости взаимодействовать с книготоргами. Прямым давлением внеэкономического порядка последним навязывают издания, обреченные на нерасходимость, вместе с тем отказывая в требуемой ими ходовой литературе: в среднем обеспечивается лишь половина их заказов издательствам, по художественной литературе – одна треть. На этом же уровне стоит сейчас удовлетворение книготорговых (а стало быть – читательских) заказов на детскую литературу, а в прошлые же годы показатель снижался здесь и до 10%. Репертуар детской книги скудеет, отсутствуют целые ее разделы – история культуры, науки и техники, быта и образа жизни, издания игрового типа, биографии, энциклопедии и справочники. Уже не удивляет, что в структуре неудовлетворенного спроса книги для детей неизменно занимают одно из первых мест. Общество, неспособное воспроизвести во времени даже самые фундаментальные ценности, знания и навыки, воплощенные в детской книге, неминуемо распадается.

Хищнической эксплуатацией материально-техническая база книгоиздательства доведена до катастрофического состояния. Реальные стимулы к технологической реконструкции и модернизации оборудования отсутствуют. Система живет хроническим перенапряжением имеющихся мощностей, а это фактически лишает ее каких бы то ни было резервов для книгоиздательского маневра. Специфика капиталовложений исключительно в сверхкрупные объекты и полиграфические комбинаты снижает эффект модернизации и амортизации основных фондов, вместе с тем сокращая возможности для развития мелкотиражного производства, наиболее оперативно и гибко реагирующего на новейшие явления в промышленности, науке, культуре. И хотя после определенного уровня концентрации производства и капитала дальнейшее укрупнение перестает давать экономический эффект, руководство продолжает настаивать на своем: тенденции издательской деятельности, растущей профильности издательств и устранения, под видом борьбы с дублированием планов и распылением средств, всяких начал многообразия и соревнования в подходах и оценках с 1930‐х гг. все более укрепляются.

Многолетнее сдерживание инициативы и предприимчивости оборачивается разительным снижением профессиональной компетентности, квалификации издателей и редакторов. Уровень подготовки рукописей и полиграфического исполнения книг падает строго пропорционально усилению внутриведомственного контроля за редакционно-издательским процессом. В завершение появляется класс издателей, которые вынуждены спрашивать у публики: «Что издать в первую очередь?» – и подают это как образец демократичности.

В организованной таким образом системе руководство защищено от оценки и критики со стороны любых социальных групп и общественных организаций, а они в свою очередь лишены возможностей это сколько-нибудь систематически делать. Достаточно полной и доступной статистики книгоиздания, как и других форм публичной регулярной отчетности, столь развитых, скажем, в 1920‐х гг., сейчас не существует. Короче говоря, не сложился отработанный порядок установления ответственности всех звеньев системы – редактора перед автором и читателем, издательства перед общественным или «попечительским» советом, руководства отраслью перед обществом в лице представителей разных групп творческой интеллигенции.

Итоговым выражением этих процессов стало возникновение и укрепление дефицита[177], превратившегося в последние 15 лет в основной механизм регуляции деятельности отрасли – от распределения бумажных ресурсов до лишения определенных творческих групп возможности публиковаться. Рост негативных явлений – коррупция на всех уровнях системы, возникновение книжного черного рынка и разнообразных форм спекуляции, вытеснение из книжной культуры многочисленных групп малообеспеченных читателей (пенсионеры, многодетные и неполные семьи, школьники и молодежь, жители нецентральных и сельских районов)[178], замедление темпов экономического, социального, культурного, технического развития – прямые следствия подобной организации книжного дела. Как показывает настойчивая блокировка кооперативных инициатив в издательском деле и даже обсуждения их в печати до самого последнего времени, ведомство фактически и сегодня является единоличным корпоративным собственником ресурсов и средств производства, пытаясь не допустить в сферу своего влияния никакого партнерства и конкуренции.

К нынешнему дню книжная торговля в том виде, в каком она существовала по крайней мере до начала 1970‐х гг. (наличие известного выбора книг при сравнительно доступных ценах), фактически разрушена. По данным всесоюзного исследования ВЦИОМ (сентябрь 1989 г.), лишь у 14% читателей нет проблем с выбором книг, поскольку они могут «достать любую». Эффективность действующих каналов приобретения книг распределяется следующим образом (в % к числу ответивших):

Таким образом, обычными книготорговыми каналами к населению поступает сегодня не более четверти всех книг, которые реально интересуют читателя, важны для него и представляют собой предмет целенаправленной покупки. Прочее же – всего лишь навязанная замена. При этом 10% книг приобретаются с двойной переплатой, 7–8% – с трехкратной, 3,5% – с переплатой в 4–5 раз, 1,5% – с переплатой в 6–10 раз и свыше, 1% – с более чем 10-кратной переплатой.

Иными словами, более трех четвертей книжной продукции не пользуется особым спросом, а потому в дальнейшем и не участвует в системе реального потребления – сложных и взаимосвязанных структурах перераспределения, перепродажи и т. п., т. е. всем том, что собственно и составляет сферу деятельности книжной публики.

Этот вывод заставляет перепроверить и общие декларации о наличии совокупного фонда книг, находящихся в домашних библиотеках страны. Ответственные лица из Госкомпечати СССР, постоянно выступающие с докладами об успехах отрасли, называют разные цифры: и 60 млрд книг, и 55, и 40 и т. п. (в последнее время чаще других приводится цифра 35 млрд экз.). Все это сопровождается нравоучительными пассажами и сожалениями о неразумном поведении читателей, гоняющихся за модой, но практически не читающих приобретаемые книги. Важно понять, как получена эта цифра. Способ ее выведения достаточно бесхитростен: складываются все тиражи начиная с 1918 г. и отсюда высчитывается книжный фонд государственных и общественных библиотек (это дает примерно 65 млрд экз.). Все прочее – чистые рассуждения и прикидки.

Исследования ВЦИОМ позволяют дать гораздо более точные данные о наличии книг в семейных собраниях. Результаты этой работы говорят о крайне тяжелых социальных и культурных последствиях, к которым приводит сегодня монополизм соответствующих ведомств (и центральных, и республиканских). Размеры потребляемой книжной продукции оказались в 3–4 раза меньше, чем те, которые приводятся чиновниками. Общий объем книг у населения составляет не более 14–14,5 млрд томов (примерно по 50 книг и брошюр на душу, включая младенцев). Это означает, что ¾ всего книговыпуска за годы советской власти (главным образом, конечно, начиная с 1960‐х гг., когда собственно пошел массовый поток издательской продукции) в лучшем случае стало макулатурой, в худшем – просто выбрасывалось в помойку.