Лев Гудков – Литература как социальный институт: Сборник работ (страница 67)

Доля же книг, реально включенных в динамику книжной культуры, не превышает, как уже говорилось, четверти всего книговыпуска, а в стоимостном выражении оборот ее перераспределения равен примерно 1,2–1,5 млрд рублей (примерно 55–65% всей суммы отраслевой книгопродажи). Черный рынок в собственном смысле составляет лишь часть этой системы: на него приходится примерно 50–54% всего объема переплат за книги. Иначе говоря, его объем в стоимостном выражении равен 0,6–0,8 млрд рублей.

Если учесть, что подавляющее большинство книг, попадающих в структуры неформального распределения, вышло не ранее 1980 г., то все сказанное собственно и означает полный развал всей государственной издательской системы и механизмов ее управления. Фактически система Госкомпечати СССР в условиях кризиса последних лет не нашла ничего лучше, как частично включить в свою деятельность элементы спекулятивного и чернорыночного перераспределения и тем самым – узаконить их. Реального эффекта для населения эти меры не дали и дать не могли, поскольку они, с одной стороны, лишь расширяют сферу дефицитных отношений и теневого потребления, стабилизируя структуры черного рынка, выступающего своеобразным биржевым механизмом ценообразования, а с другой – адаптируют систему (включая собирателя и читателя) к вновь выходящим книгам, не определившимся по действующему курсу. Иными словами, включение элементов теневой экономики спасает ее и продлевает ей жизнь. В отношении же динамики собственного культурного процесса это ведет к культурному мародерству издательских монополистов, паразитирующих на прошлом за счет выпуска книг ранее не издававшихся писателей, лишая этим нынешние творческие группы необходимого им будущего.

Результатом многолетней дефицитной политики в книгоиздании стали жесточайшее социокультурное неравенство, дискриминация отдельных групп и слоев, далеко зашедшая деформация культурного наследия.

Сегодня менее 7% семей обладают более чем 40% всех книг (5,7 млрд томов). Другие 28% семей владеют еще половиной совокупного книжного фонда (7 млрд томов). Итого, на полках 35% семей сосредоточено свыше 90% всех имеющихся на руках у населения книг, тогда как почти две трети семей владеют лишь 10% книгопродукции (в основном это учебники, школьная классика, справочная литература). Если говорить более детально, ситуация выглядит так:

Объем личного (семейного) культурного достояния варьируется по национальным регионам страны. Дело не только в том, что различны их культурные традиции – разнится степень их социальной и культурной независимости от гнетущего диктата центральной власти. Последний наиболее истребительно сказывается в славянских регионах – на Украине и особенно в Белоруссии, накапливает глубинные конфликты в Средней Азии, существенно слабея в Прибалтике и Закавказье. Сравним ситуацию в центре с национальными окраинами, добившимися сравнительной культурной автономии от центра (данные в % по вертикали):

Но нынешний уровень сопротивления ведомственному диктату центра и соответственно иммунитет, жизнеспособность национальных культур от региона к региону различаются (отсюда и разное выражение этого в национальном книгоиздании). Возьмем два принятых в мировой практике показателя – число названий книг и брошюр на языке основной национальности в расчете на миллион коренного населения (степень разнообразия культурной продукции) и число их экземпляров в расчете на одного человека, принадлежащего к коренной национальности той или иной союзной республики (доступность текстов для чтения). В 1988 г. (а эти данные на протяжении последних лет не менялись) два наших показателя равнялись (в порядке убывания):

[179]Будь это данные только о книгоиздании, мы бы здесь увидели явственную тенденцию к подавлению национального своеобразия, вытесняемого государственно-идеологическим монополизмом. Но стоит наложить эти цифры на карту национальных конфликтов последних полутора лет, как становятся очевидными далеко не случайные, не локальные и крайне опасные, кровавые последствия подобной политики. При этом насильственная русификация не означает приобщения к наиболее сложным и глубоким, этически богатым традициям русской культуры – напротив, это нищенский набор школьных сведений и идеологических догм, разрушительных по отношению к ядру традиционной культуры и морали. Опыт социологических исследований свидетельствует, что разрыв между массой и интеллигенцией в зонах национальных конфликтов (в Казахстане, Узбекистане, Киргизии, Азербайджане и др.), в частности, обусловленный книжной политикой, приводил к наиболее жестоким формам межнациональных столкновений. Противоположный пример цивилизованного обсуждения проблем и задач дает Прибалтика.

Но подавление национальных традиций чаще всего идет рука об руку с попыткой вытравить общечеловеческие тенденции развития цивилизации. Это можно показать на нескольких примерах книгоиздания для детей. Возьмем две наиболее различающиеся между собой точки социального и культурного развития – Казахстан и Эстонию (различия были бы резче, если взять образ жизни только коренного населения – в Эстонии оно составляет 2/3 населения республики, в Казахстане – менее 1/3). В Казахстане нет детских книг дома у 22% семей, в Эстонии – у 9%, тогда как домашние библиотеки свыше 1000 томов есть у 15% опрошенных в Эстонии и 2,5% в Казахстане. Характерно, что структура запросов на жанры и темы детской книги в Казахстане практически совпадает с общесоюзной (это прежде всего сказки, приключения и фантастика), тогда как в Эстонии это энциклопедии и словари (их хотят приобрести 46% при среднесоюзных 29%), книги для любительских занятий (56% при средних 25%), о природе и животных (43% при средних 29%). Иными словами, можно говорить о разных формах цивилизационного процесса: первичной – в одном случае, развитой, европейского типа – в другом. В последнем случае ведущими становятся ценности, связанные с рационализацией повседневного поведения, культивированием практических умений и этических навыков, интересом к общей и национальной истории и т. п.

Описанная ситуация в целом не может быть принципиально изменена, пока центральные позиции в книжном деле принадлежат самому издающему ведомству, а судьбы книг решают редактор, типограф, работник книготорга, представитель аппарата. Решения последних коллегий Госкомпечати по-прежнему направлены на сохранение привычного положения дел. Выдвигать на первый план фигуру редактора, аттестуя его «опытным», – это значит фактически проводить ведомственные интересы контроля над культурным процессом силами «среднего звена» в условиях, когда по обстоятельствам приходится, увы, сокращать «верхние этажи». Однако непомерное разрастание объемов работы сотрудников этого звена вызывает с их стороны лишь сопротивление переменам, поскольку при нынешнем положении они нимало не заинтересованы в интенсификации и повышении качества труда. Расширение же редакторских полномочий вплоть до превращения редактора в «соавтора», сколько ни именуй его подход «творческим», неминуемо сказывается на уровне публикуемых текстов, снижая его до средней нормы.

Этой же стабилизации и даже еще большему окостенению существующего порядка содействуют, как ни парадоксально, предпринимаемые в последнее время кадровые перемены. Поскольку они остаются передвижками фигур из той же коробки шахмат, сокращенные работники управлений Госкомиздата лишь спускаются на один социальный «этаж» и проводят ту же политику ущемления книжной культуры, скажем, в планово-финансовых отделах редакций и издательств на местах зам. директора или главного редактора. При этом прежние установки на единообразие и массовидность издательской деятельности реализуются под лозунгами экономической реформы: сокращение количества планируемых к выпуску изданий, увеличение тиража и объема изданий диктуются теперь уже требованиями самоокупаемости работы каждого редакторского звена, прибыльности каждой книги.

Вообще в последние годы тасуемое руководство отраслью заметно усваивает жаргон перестройки и реформы. Однако эта бюрократическая гибкость ни на йоту не сказывается на долговременных тенденциях всей системы книгоиздания. А их можно свести к трем характеристикам: год от года сокращается число изданий и растет их средний тираж (массовизация уже отработанных и апробированных образцов сопровождается подавлением нового, наиболее творческих и продуктивных групп); книги в среднем все толще (рост объема книги отражает не уровень работы или фундаментальность издания, а прямолинейную логику планирования и учета, что в свою очередь затягивает сроки подготовки и тем самым замедляет культурный процесс); книги делаются все дороже, т. е. за политику ведомства платит потребитель. Поясним эти моменты.

За последний год общее число изданий еще раз сократилось на 6% (а если сравнить с пиком разнообразия, достигнутым в 1974 г., то на 12%). Однако руководство обещало провести это сокращение исключительно за счет общественно-политических пропагандистских поделок. Реально же число названий ОПЛ сократилось на 7% (средняя величина по отрасли), тогда как основной удар пришелся на книги по науке и технике – их число за год уменьшилось на 17%. Сравним: в США число изданий по науке и технике удваивается каждые 6 лет, в мире это происходит каждые 10–13 лет.