Лев Гудков – Литература как социальный институт: Сборник работ (страница 64)

Последующие издания писателя, редко знакомя с новыми текстами, укореняют его в отечественной культуре двумя разными способами и в расчете на две разные аудитории. Одна тенденция – повышение ценностного ранга, укрепление собственно литературного авторитета Фолкнера. Среди таких изданий, ориентированных на длительное воспроизводство избранных ценностей культуры, а не на одновременное расширение их доступности широкой аудитории, – шеститомное собрание сочинений, начатое в 1985 г. издательством «Художественная литература». Его тираж, на фоне полумиллионников, рассчитан на группу ретрансляторов культуры и действие во времени (100 тыс.). Этими же соображениями продиктован и характер издания, образ книги: черный переплет с неярким и золотым тиснением узких печатных букв, плотные, но собранные тома, на форзацах которых – карта «фолкнеровских земель», Йокнапатофы его романов и рассказов, обязательный комментарий, характеризующий издания текстов в оригинале и на русском языке, дающий историко-культурные пояснения. В том же русле будущего приобщения к литературному наследию лидирующей группы – издание автокомментирующих текстов писателя в серии «ХХ век. Писатель и время» (М.: Радуга, 1985). Титул серии достаточно распространен в современной культуре и вниманием широких читательских кругов не пользуется, как и состав книги: статьи, речи, интервью, письма – все, что обычно входит в последние, столь неохотно выкупаемые массовым владельцем и рассматриваемые как обременительная нагрузка тома собраний сочинений. Внесенному в титулатуру серии счету времени на века соответствует оформление книги: темно-зеленый твердый переплет с золотым тиснением имени и фамилии писателей по-английски и по-русски воспроизводит и снимает значение инокультурности, но вкупе с серийной маркой и тоном переплета задает семантику строгости, добротности, специализированной работы, чему способствует и обстоятельный аппарат – предисловие о творческом пути и послесловие об эстетике писателя, комментарии и указатель имен и названий, упоминаемых в книге (в монографии Н. Анастасьева и томе «ЖЗЛ» такого указателя нет). Тираж – в масштабе ретранслирующей группы – нижняя граница возможного для беллетристики: 50 тысяч.

Иное направление фолкнерианы последнего времени – расширение одновременной аудитории уже известных и апробированных текстов писателя. Его ведет издательство «Правда» (примерно в этом же русле действует Лениздат и ряд республиканских издательств – минское, кишиневское и др.). В последние десять лет оно взяло на себя миссию массового тиражирования текстов избранных произведений авторов, составляющих мировую и отечественную классику. Результат – библиотека в несколько сотен книг, распечатанная в количестве от 500 тысяч до 3–4 миллионов, самый большой, наряду с «макулатурной серией» этого же издательства, одновременный тираж в современном книгоиздании. Понимание авторитетности писателя здесь достаточно широкое: библиотечка включает имена, которым вряд ли привелось бы встретиться вне этих рамок (скажем, Шекспир и Данилевский). Однако исключаются как чисто историко-литературные мотивы отбора – влияние со стороны группы творцов и хранителей литературной памяти, так и давление чисто социальными силами со стороны ведомств или сановных современников. Поэтому здесь нет секретарской литературы, но нет и эзотерических раритетов – это, как правило, хорошие имена и вместе с тем добротный материал для чтения. Значение классики для широких масс сохраняется в типографском исполнении и оформлении текстов, которые, впрочем, далеки от любой последовательной программы. Чаще всего это газетных сортов бумага, целлофанированный переплет, соединяющий один из учебных образцов шрифта и орнамента с двух-трехцветной картинкой (стилизованным портретом автора или композицией «в стиле эпохи»). Его воспроизводящий значение любующегося взгляда глянец как бы скрадывает изображенное и написанное, «ослепляет» зрителя – своего рода недорогой эквивалент драгоценного (при, напомним, скверной бумаге, бледной черной графике внутритекстовых иллюстраций и совершенно средней – но не низкой – цене около двух рублей с колебаниями на полтинник в ту или другую сторону). Справочный аппарат не обязателен, хотя иногда и в небольшом объеме бывает (это книги для чтения всех, барьеры понимания здесь не отмечаются и не комментируются, время отмечается не внутри тома, а в ходе переиздания). Тексты, как правило, печатаются по другим изданиям (не всегда указывается каким), предисловие или послесловие (тоже не всегда присутствующее) зачастую переносится также из другого издания. Характерна здесь сама эта непоследовательность в соблюдении норм литературной культуры, своего рода небрежность: широта одновременной аудитории приобщения подразумевает кратковременность коммуникации, изъяны которой до известного предела при такой «скорости» не существенны. Обязателен же портрет автора: отпечатанный чаще всего с известного или дагеротипного образца, нередко с повторением полного имени писателя под ним вместе с датами жизни, он представляет эквивалент музейного портрета, с одной стороны, рассчитанного на неосведомленного зрителя, с другой – уподобляющегося официальному заключению, документирующему экспонат. Таких изданий Фолкнера три: «Особняк» 1982 г. и два издания в «Библиотеке зарубежной классики» (рассказы: «Медведь», «Осквернитель праха»), оба – 1982 и 1986 гг. – тем же тиражом в полмиллиона.

Если подытожить три десятилетия книжной судьбы Фолкнера по-русски, можно заметить, что срок общего признания в его случае – время между первой книгой и собранием сочинений – это возраст одного поколения, действующего в обществе и культуре. Такова временнáя глубина социальной системы литературы, и нужно в буквальном смысле «положить жизнь» на то, чтобы нововводимый культурный образец прошел ее от вершины до дна – от группы первоочередного прочтения до самого широкого круга еще только включающихся в письменную и литературную культуру читателей. К этому «шагу признания» и мере динамики литературной культуры стоит в данном случае прибавить еще полтора-два поколения жизни культуротворческих групп, благодаря усилиям которых писатель появился по-русски для читателей первой книги, отстоящей от дебютной книги самого писателя на тридцать лет. К моменту общего признания сложились, собственно, два русскоязычных Фолкнера со своей средой бытования: наиболее переиздаваемый в виде книг автор «Сарториса», «Медведя», «Особняка», с одной стороны, и журнальный автор «трудных» романов, дольше других книг ждавших своей русскоязычной публикации («Шум и ярость», «Авессалом!», «Святилище»), с другой. Собрание сочинений соединяет два эти образа, но воспроизводит их в масштабе более эзотерической группы ретрансляторов. Границы признания обоих типов отмечаются отсутствующими (пока?) формами изданий.

Нет, например, Фолкнера в «Народной библиотеке» и «Школьной библиотеке», тиражирующих для самой широкой подключаемой к письменной культуре аудитории самые жестко отобранные и признанные образцы – своего рода прожиточный минимум литературной культуры, представительный для истории страны и человечества. Поскольку же воспроизводится он для воспитуемых масс в качестве пособия (или самоучителя), то форма издания фиксирует позицию воспроизводящих и оценки носителей знания и полномочий судить. Объемом, форматом и мягкой обложкой – это постоянно переиздаваемая брошюра или книга карманного формата, снабженная знаком беллетристичности – гравюрой в верхней части обложки. Нижняя же ее часть официальным шрифтом дает выходные сведения об авторе и названии книги. В эмблематике серии (серийном знаке, рамке) повторяется символика учения (факел, колос и т. п.). Модальность отношений коммуникатора и адресата может несколько меняться, но принципиальный характер их односторонних иерархических отношений, построенных на авторитете, остается неизменным. С ним связан и однозначный характер интерпретации смысла текста. Цена таких изданий – сугубо символическая, «никакая», они почти бесплатны. Тиражи – сравнимые с правдинскими и еще выше.

С другой стороны, нет роскошного, неповседневного Фолкнера не для чтения – скажем, иллюстрированного или миниатюрного, подарочного. При некоторых различиях такие издания в совокупности как бы противостоят прямому использованию книги по назначению, противополагаясь тем самым инструментализму и универсалистичности, бескачественности и всеобщности значений и норм письменной культуры. Коммуникативная прозрачность текста (точнее – презумпция его постигаемости) подавляется экспрессивностью изобразительного ряда, разрывая процесс чтения как господства над текстом, информационного его использования и превращая коммуникативное действие в рассматривание, созерцание, любование книгой, своего рода поклонение ей. Текстовые компоненты книги приобретают сопроводительный, едва ли не орнаментальный характер, что нередко отражается в выборе шрифтов, оформления заставок, красных строк. Особенно явствен этот подчиненный характер текста в случае энного переиздания сверхавторитетного произведения (а иллюстрированные издания, тем более с работами крупных мастеров, только с общеизвестными текстами и имеют дело). Соединение семантики отрешенного созерцания с активностью разглядывания (но не целевой, а самостоятельной) создает обобщенное значение праздника, иного мира, – эта модальность обычно и задает для широкого читателя и зрителя представление о культуре. Всем этим подобные книги заведомо выделены и в домашней библиотеке: они отделены от основного корпуса и как «самые-самые» книги, и как уже «почти не книги», а чистые знаки культурности и высокого статуса их владельца. Сходным символическим потенциалом наделяются и миниатюрные книги: они изъяты из естественного книжного окружения и вообще из разряда «естественных» предметов своими размерами: это реликвия или курьез книжной литературы. Понятно, что такие книги могут быть лишь особым, внеповседневным и игровым дубликатом «настоящей» (в смысле серьезной) книги. В целом это разыгрывание значений самой книжности, роли «человека книжного», но еще и повышение культурного статуса хозяина (как во всяком игровом отношении): он может позволить себе отношение к культуре как всего лишь игре, и не случайно миниатюрная книга предполагает манипуляцию ею как игрушкой, соединение изданий по чисто игровым, «формальным» параметрам – величине, цвету[176]. От такого игрового отношения к книге, характерного лишь для узких групп культурных маргиналов-авангардистов (прототип их сообщества – клуб), следует отличать социальную (ролевую) игру в принадлежность к книжной культуре со стороны новоприобщенных владельцев с неограниченными возможностями доступа. Если в первом случае это обыгрывание самой игровой ситуации, то во втором – разыгрывание жесткого и внешне установленного текста роли. Наконец, еще одну группу собирателей таких книг диагностирует отношение к ним как памятникам истории и культуры – о них мы уже говорили применительно к серии «Литературные памятники».