Лев Гудков – Литература как социальный институт: Сборник работ (страница 127)
Обретя совокупность своих современных значений сравнительно поздно (и параллельно с «литературой»), понятие «роман» имеет длительную «предысторию». В эпоху Средневековья в европейских языках фигурирует прилагательное
1) повествовательной словесности на народных языках или переведенной на них и, что особенно важно,
2) письменного в противоположность устному (отсюда – противоборство с романом со стороны разнообразных «закрытых» групп и кругов, претендующих на традиционный, сословно-иерархический, раз и навсегда предписанный авторитет и отстаивающих нормативную поэтику декламационно-репрезентативных жанров искусства).
Противниками романа как претендующего на самостоятельность и даже главенство повествовательного жанра в начальный период его становления были определенные круги духовенства (янсенисты, иезуиты, кальвинисты). С ними смыкались классицистски (а позднее просветительски) ориентированные литературные законодатели вкусов (Буало, Вольтер, Дидро). При этом роман дисквалифицировался ими по двум критериям[408].
Обеим господствовавшим разновидностям романа XVII столетия – аристократическому прециозному, перерабатывающему куртуазные традиции (героическому, любовно-пасторальному), с одной стороны, и мещанскому (комически-бытовому), с другой, – предъявляются обвинения в «порче нравов» читателей, поскольку авторы романов намеренно черпают сюжеты из «низких» и табуированных для классицистов сфер эротики, преступности, обращаются к темам денег, соблазна, социального отклонения. Кроме того, роман, опять-таки обеих разновидностей, обвиняется в «порче вкуса» публики – за экстраординарность или гротескность представляемых ситуаций, грубость или, наоборот, искусственную вычурность (но в любом случае ненормативность) языка. Характерно, что и гораздо позднее, вплоть до 1830‐х гг., в «порядочных семействах» Европы было не принято пересказывать романы и обсуждать их героев и героинь «при слугах и детях». Кульминацией борьбы за чистоту и неизменность литературных вкусов во Франции стал декрет 1737 г., запрещавший публиковать отечественные романы как «чтение, развращающее общественную мораль».
Однако переводы английских романов Д. Дефо, С. Ричардсона, Г. Филдинга и др. во Франции печатались. В Англии революционные процессы резкого и крупномасштабного социокультурного изменения развернулись раньше (потому образцы романа нового типа были выработаны для Европы именно английскими писателями[409]). Они задали «чужой» и, в этом качестве, авторитетный для французских литераторов-маргиналов – мелкой, служилой, «новой» аристократии – образец романной поэтики. Для английского
В дальнейшем узаконение романного жанра в системе литературы, помимо поиска «благородных предшественников» в прошлом – восточной сказке, античной эпике, средневековых рыцарских повествованиях, – идет прежде всего по двум направлениям.
С одной стороны, вырабатываются собственные эстетические правила, обосновываются разновидности «реалистической» условности. Здесь оттачиваются формы рефлексивности, игровой драматизации и воображаемого отождествления в границах фикционального письменного повествования – техники диалога и полилога, прямой, несобственно прямой и косвенной речи, дневника, записок, переписки и др. Рафинируются различные способы создания эффектов документальности и синхронности описания и чтения, иллюзии правдоподобия и сиюминутности происходящего, вовлекающей читателя в действие, заставляющей его выйти из своих привычных временно-пространственных горизонтов, отказаться от наивной установки на единственную реальность, «забыться», вместе с тем играя различными регистрами этого «самозабвения» и «возвращения в себя» (что и составляет «занимательность» повествования).
С другой стороны, доказывается и подчеркивается нравственная полезность романов и их чтения для «достойной публики». В поисках самоопределения тогдашние авторы романов и теоретики романного жанра – так же как на более поздних, переломных для литературы фазах натуралисты в девятнадцатом столетии и реформаторы романного жанра в двадцатом – обращаются ко все более авторитетным для Нового времени достижениям естественных и точных наук, философии, истории. Из их опыта и с опорой на их толкование заимствуются понятия и принципы «реализма», «конвенции», «фикции».
Вместе с тем, занимая в сознании и обиходе секуляризирующихся общественных групп место религиозного обоснования смысла жизни, беря на себя роль своего рода «светского писания», роман постепенно и через многие опосредующие звенья усваивает переработанные христианские «моральные» представления о человеке, личной ответственности, нравственном становлении в рамках жизненного цикла, который осмысливается и оценивается из «конечной» перспективы, предельных ценностей. Для Англии здесь значимы принципы англиканства, для Германии – идеи протестантства и пиетизма, для Франции – концепции и проповедническая активность янсенистов, адаптированные моралистической эссеистикой и оказавшие через нее воздействие, например, на романы А. Ф. Прево.
Эти внутрилитературные процессы развивались в контексте интенсивных социальных и культурных сдвигов. Укажем прежде всего на повышение уровня грамотности, становящейся рычагом социальной мобильности, в частности – женщин. Последнее особенно важно для романа, который в ходе движений за женскую эмансипацию стал любимым жанром читательниц и писательниц (для многих образованных современниц «равенство полов» входило в широкий контекст эгалитарных требований вообще, в том числе и «равенства жанров»). Кроме того, в этот период переживает бурное становление система «массовой» журнальной и газетной печати, активизируется производство дешевых, «рыночных» (в том числе «пиратских») изданий. Возникает мода на чтение беллетристики. Это занятие включается в повседневный обиход, трансформирует домашний и семейный уклад, включая архитектуру, одежду и меблировку, отражается, в частности, в тогдашнем изобразительном искусстве («портреты за книгой») и влечет за собой резкое расширение круга деятельности библиотечных абонементов. Так, в 1740 г. в Германии было опубликовано лишь 10 романов, а к началу 1800‐х гг. ежегодно выходило уже 300–330 (примерно таковы же темпы роста романной продукции во второй половине XVIII в. и по другим европейским странам).
Умножаются и дифференцируются в романе значения «истории», бывшей еще для романистов XVII в. синонимом давних и «славных дел» персонажей высочайшего – королевского и аристократического – ранга. «История» (само это понятие часто вводится уже в заглавия произведений с характерными эпитетами «истинная», «правдивая») тем самым теряет престиж замкнутого и оцененного целого, нормативной и самодостаточной реальности, далекого и эмблематического прошлого. Через постоянное соотнесение с условным будущим, с развитием сюжета, с условной целостностью биографии меняющегося в жизненных перипетиях героя она превращается для романистов и их публики к концу XVIII в. в область современного, частного и повседневного, открытую для любых содержательных определений и толкований.
Подвергается релятивизации и категория «нравственного», тоже нередко вводимая теперь романистами в заглавия книг. Она все чаще понимается как чисто описательная и относится к «обычаям и нравам» тех слоев общества, о которых повествуется в романе. Рационализируется (располагаясь хронологически и рассчитываясь по дням, часам и минутам) пространственно-временная структура романного действия. Внутри нее, на фоне универсальных мер календарного и исторического времени, совмещаются и взаимодействуют, т. е. соотносятся, соизмеряются, взаимопроникают, точки зрения и ценностные перспективы различных героев и рассказчиков (родовое, семейное, индивидуальное время; параллельные времена; время воспоминания, предвосхищения, грезы, сна и т. д.). Какие бы то ни было нормативные ограничения на социальное положение героя или сферы его поведения (скажем, долгое время обязательная для романа сюжетно-тематическая рамка «любви») снимаются, сохраняя свою значимость лишь для писателей-рутинизаторов или для более «массовых» жанров – например, мелодрамы, историко-авантюрной прозы.