Лев Белин – Новый каменный век. Том 5 (страница 15)

Тот тут же улёгся у ноги мордой, обращённой мне за спину. «Така» — команда, требующая следить за моим тылом и звать, если кто-то идёт. Волчьи чувства куда острее человеческих, и я рассчитывал использовать их в полной мере.

— Дана, — сказал я, стоя перед пологом шалаша. Это было и приветствие, и вопрос: «Можно войти?».

Тут же с той стороны послышался шорох, а затем донёсся голос:

— Ив? — слышалось, что она только проснулась. — Заходи.

«Надеюсь, Ранд уже ушёл», — подумал я. Не стоило ему слышать наш разговор.

Я отодвинул полог и вошёл в шалаш, тут же ощутив, как горячий, пропитанный потом и жжёным жиром воздух ударил в лицо. Внутри была не только Дана. Тиг и Гуна, Диг и Кон тоже просыпались, начинали шевелиться. Мы с Уной в общине были единственными, кто сейчас жили всего вдвоём, такое было не принято, да и не очень практично: чем больше людей, тем теплее. Но я всё же ценил личное пространство по старой мерке.

«Ушёл, значит», — подумал я, не углядев Ранда. — «Значит, тренируется».

Я понял это. Даже если мы достигли определённого согласия, он отчего-то не желал тренироваться при всех, всегда рано уходил. Мы разок разведали — не делал ничего, что вызывало бы опасения. Скорее всего, просто не всё ещё ему давалось как раньше, мышцам ноги требовалось больше времени на восстановление.

— Мне нужно говорить с Даной одному, — сказал я, оглядев всех. — Идите омойте лица, дайте духу воды коснуться вас. А там возвращайтесь.

— Да, Ив! — кивнул с готовностью Кон.

Он всё ещё покашливал. Я боялся, что пневмония может вернуться. Второй раз он не переживёт. И всё же не мог отделять его от других — изоляция, особенное отношение почти всегда плохо. Но и ещё… Уна привязалась к мальчику, видимо, в ней рано проснулись материнские инстинкты. А ведь он всего лет на восемь младше её.

— Ты рано пришёл, разве…

— Я о другом хочу говорить, — перебил я.

— О Шанде, да? — проницательно поинтересовалась она.

Я кратко кивнул, а она поджала губы, словно в произошедшем была её вина.

— Всё будет хорошо, не переживай, — мягко произнёс я.

— Да, — кивнула она.

Я подождал, пока все покинут шалаш, кроме Даны, и, усевшись у очага, начал:

— Они вчера бодались опять, слышала же?

— Ранд сказал, — кивнула она, перебирая пальцами.

— Шанд-Ий после того, как Ай ушёл, стал совсем горечным, согласна?

— Согласна, Ив, — сказала она. За время с нами она стала говорить куда лучше. — Но я не знаю, что сделать. Сколько бы я ни пыталась согреть телом его дух, он холоден, болит.

Я посмотрел на неё и понял, что, скорее всего, она и сама ещё не понимала, что сказала. С какой интонацией, с каким выражением лица. И сердце защемило.

«Он ей нравится по-настоящему…» — понял я и выругался про себя.

И даже зная это, был вынужден попросить её об этом. Хотя бы на время, пусть и ей это вовсе не понравится. Но она сделает, как я сказал, она должна мне свою жизнь — её «дар жизни» у меня, так это было устроено у них. Я уже открещивался, что мне это всё не нужно, но она настаивала. И вот я потребовал «такое» в обмен.

— Ха… — выдохнул я и сжал кулаки покрепче. — Не пускай его к себе. Не давай касаться. Хотя бы время. Это моя просьба тебе, — я немного поклонился.

— Что? — не поняла она. — Почему?

— Он не ведает того, что делает. И должен ощутить, что не всё даровано ему по духу его. Понимаешь?

— Нет, Ив, не понимаю, — закачала она головой. — Он же охотник… я же не несу еду.

— Не важно, — махнул я рукой. — Твоё тело принадлежит лишь тебе, как охотнику принадлежит его копьё. И он любит его, как любит жирную печень. И я отберу эту печень, пока он не поймёт.

Она замолчала и потупила взгляд, словно пытаясь найти ответ внутри, понять, почему я так с ней. Но понять она не могла.

— Я что-то не так сделала? — жалобно спросила она, и в глазах появились слёзы.

— Нет, вина лишь его. Он кидается на Ранда, на других… в нашем стаде этого не надо, — ответил я, старательно подбирая слова. — Как наказывали у Больших Рогов?

— У нас… били, если несильна вина. Или не давали еду. Привязывали к дереву на ночь… Разное…

— Так скажи мне, может мне даровать ему какое-то из этих наказаний?

Её глаза расширились, я увидел, как слеза покатилась по щеке. И она тихо прошептала:

— Нет… я поняла.

— Я не забуду этого, Дана, — кивнул я. — И не говори ему, что я просил.

— Не буду, — помотала она головой.

— Фаф! Фа! — послышался Ветер.

Я приоткрыл полог, но ничего не увидел. Но всё же немного напрягся.

— Я пойду, на закате буду ждать у костра, — напомнил я.

Она кивнула, пребывая в некой прострации. Пусть побудет одна. Для людей этой эпохи секс был очень важен. За него готовы были биться и убивать. Но даже Шанд никогда не пойдёт против всей общины из-за этого. Но ясно ощутит, что это не просто так.

А дальше я планировал поговорить и с другими, чтобы они проявили сдержанность в отношении него. Почти незаметную — меньше говорить, меньше порции, еду будут подавать ему последним. Это так же, как и прочее, не было моим личным изобретением, да и решился я на это не только из-за примера волков. Такое применялось во множестве культур и было, как правило, жёстче моего подхода. Например, у австралийских аборигенов или бушменов этнографы называли это «молчаливым остракизмом»; у японцев в традиционных деревенских общинах это звалось «моси», когда человек полностью игнорировался, что являлось подготовительной ступенью для «мурахатибу» — отключения от восьми частей совместной жизни; у инуитов Гренландии и Аляски это звалось «иглу-табу». Примеров было множество. И это было очень действенное наказание.

«А как он отреагирует, будет зависеть уже от него», — думал я, выбираясь из шалаша. — «Если не угомонится, придётся пойти дальше».

— Что такое? — спросил я у Ветра, не увидев никого.

— Аф! — дёрнул мордочкой Ветер в сторону окраины стоянки.

Я пригляделся и разобрал очертания Белка. Он смотрел в мою сторону, видимо, видел, как я шёл к Дане. Тоже любитель пораньше встать. Но я заволновался: он махал своими ручищами в мою сторону.

— Хэй, — бросил я Ветру и двинулся к нему.

Как только отошёл, понял, что могу и так спросить. Поднял руки, изобразил жест: «Спокойно». Это на охоте означало, что опасности нет. Делался он одной рукой, но если потрясти ею, это уже становилось вопросом: «Всё спокойно?». Белк сообразил и сделал несколько жестов: «Спокойно», «Не спешим».

Значит, не опасность, фух…

— Чего же он так меня пугает, — покачал я головой.

А пока шёл, всё думал о том, что делать, если Шанд-Ий не поймёт. Можно было усилить тот же «молчаливый остракизм» либо применить дополнительные санкции: лишение права на охоту, грязная и тяжёлая работа. А может…

— Лишение голоса у костра, — прошептал я. — Это серьёзно, особенно у нас, где всё решается совместно.

В любом случае всегда можно было прибегнуть к телесным наказаниям. Да и более изощрённых методов достаточно, я-то в армии служил, знаю.

И с этими думами я подошёл к Белку. Тот так и стоял у кромки плато и глядел куда-то вниз.

— Белк, — кивнул я. — Что случилось?

— Гляди, — указал он пальцем на изгиб реки, напротив которого виделся утёс.

Я пригляделся и увидел вереницу людей. Они были ещё очень далеко. Человек тридцать-сорок — обычная община. Двигались натужно, медленно, точно после большой охоты. Виделись охотники впереди и позади, ковыляющие старики, женщины и дети. Обычная группа людей. Пусть и нечасто, но мы видели другие общины. Но контактировать не спешили от греха подальше: нас-то мало, а в головы другим не влезешь.

— Видишь? — спросил Белк, и я не понял, что я должен увидеть. — О чём ты?

Он глянул на меня, сведя брови.

— Белые пояса, — кратко сказал он.

— И что это означает?

— Серые головы, — вновь сказал он что-то, что должно было мне всё пояснить.

Я вновь пригляделся. Ну да, светлее пояса и сероватые головы. Какие-то атрибуты. Может, специальная охра, либо такие шкуры им нравятся. Не понимаю, что он имеет в виду.