Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (III) (страница 19)
Выручила Мишиева кондукторша.
– Что ты мелешь, пьянь подзаборная! – взвилась Нюра. – Проваливай отсель!..
И оставив паренька, с оцарапанной щеки, которого, ещё сочилась кровь, Нюра решительно вытолкала коротышку в открывшуюся дверь.
– Залил зенки и метёт языком, что помелом, – сказал водитель.
А кондукторша, обращаясь к шофёру, громко, так, чтобы все слышали, сказала:
– Вот балабол, а?!.. Какой он жид?.. Он Нинкин брат.
– Какой Нинки? – настороженно полюбопытствовал Толян.
– Да успокойся, Толечка. Не твоей зазнобушки… Нинки Викторовой – исполкомовской инженерки. Жены профессора Измаила… Юрок, ты его знаешь.
– А кто его не знает?!.. Кавказец, а какой человек!.. Кусок золота! – оторвавшись от баранки, бросил в салон водитель.
– Таких среди них мало. Все они грузины с сатанинской кровью, – заметила женщина, вычитавшая из Библии о пришествии антихриста под именем Мишак.
– Да брось ты, Лена, – возразил ей с заднего сидения уже знакомый Мишиеву бас, которого назвали Пашей. – В каждом народце у кого-нибудь да бес в кровях елозит. Но у жидовни он в кровях от рождения, – изрёк он твёрдо, как истину в последней инстанции.
Женщина, что сидела впереди Семёна, обернулась на Пашин голос и всполошено выкрикнула:
– А то!.. А то!.. Эта жидовня проклятая грабит нас как хотит. Сама жрёт от пуза. Нас без жратвы оставили. А теперича, гнусные твари, в водке отказали.
– Собралась там кодла – будь здоров. Хапают и ртом и жопой добро наше. Один среди них мужик нашенский был – Ельцин, так и того они со свету сживают. Выперли из своей казацко-жидовской бражки…
– Он у них костью в горле был. Вот и отпихнули от себя, – в Пашину поддержку с водительского сидения вставил Юра.
Неизвестно, чем бы этот разговор закончился, если бы в самый его разгар Анатолий, перекладывая свои авоськи из одной руки в другую, не саданул по колену сидевшую чуть в стороне от него старуху.
– Что тебе зенки повыломало? – на фальцете выкрикнула та, что есть мочи стукнув паренька в живот.
– Карга старая! Прямо под дыхало. Щас опущу на бошку авоську – мало не покажется, – промычал задохнувшийся Толян.
– Каналья! Коленку раздробил и ещё орёт, – согнувшись к ногам, причитала бабка.
– Рафинадом и убить можно, – напустилась на парня знаток Библии по имени Лена. – Хотя бы что путное набрал… Другие колбасы и масла выносили, а ты бычков в томатном соусе и водки, чтобы нажраться.
– Что ты понимаешь, Ленка?!.. Там такая куча мала была, не приведи Господь… – вступилась за парня женщина, сидевшая впереди Семёна. – Я едва ноги унесла… Спасибо Толику, он помог мне кое-что перехватить.
Только тут Мишиев увидел поднятую ею с пола на руки набитую продуктами хозяйственную сумку.
– Колбасы было мало… Я одну палку взял, да блатной Колян отнял её у меня.
– Кто, Колян? – переспросил Паша. – Он только косит под блатного. Я ему морду намылю.
– Он ещё ящик водяры спёр у меня, дядь Паш, – подлил масла в огонёк юноша.
– Вот-вот, шельмецы эдакие, – вновь подала голос пострадавшая старушка, – вам только вина и надоть. Хотя бы крупу какую взял.
– Бабуль, о какой крупе говоришь?! Люди табуном как вбежали, так всю её по полу рассыпали. Не собирать же, – оправдывался паренёк, видимо, догадываясь, что дома мать упрекнёт его в том же самом.
– Товарищи пассажиры, конечная! Отправление через пятнадцать минут, – объявила Нюра.
Автобус покидали угрюмо, сухо и без слов. Семён выходил одним из последних.
– Ты не забудь от меня Нине привет передать, – попросила кондукторша в ответ на его прощальный кивок.
– Спасибо. Передам, – буркнул он и спрыгнул с подножки.
1.
До дома, где жили Исмаил с Ниной, шагать ещё минут десять. Сначала до озера, похожего больше на загаженное болото с гористыми берегами отбросов, меж которых от близлежащих изб текли сизые ручьи испражнений и помоев. А с противоположного берега Щербинского Гёй-Гёля2 ветер приносил такой запах парфюма, настоянного на дерьме, что казалось, без респираторов здесь никакой жизни быть не может.
– Столь специфический шарм нашему милому ландшафту придаёт колхозный свинарник, – не без сарказма объяснял как-то Семёну природу этого зловония Исмаил и тогда же, с той же ядовитой иронией назвал это болото Щербинкским Гёй-Гёлем.
– Вон он, на той стороне местного Гёй-Гёля.
Воняло и сегодня. Впрочем, воняло не только здесь от Вонь-озера. Смердило кругом, везде и отовсюду. Незримо поднимаясь, по миру расползался узнаваемый душок предсмертия. И исходил он не от Вонь-озера, а от самой страны. Богу душу отдавала держава. Отдавала грязно, испражняясь гнилью человеческих душ – бунтами голодных, бандитизмом, повальным воровством и волчьей ненавистью одного к другому…
У самого Вонь-озера стоял защитного цвета газик. Глубоко нырнув под его разинутый капот и покачивая толстым задом, копошился водитель. Наверное, ему лучше было вдыхать пары бензина, чем веющий аромат свинячьего дерьма. И ему, и ещё больше тем двоим, что сидели на заднем сидении, Семён искренне сочувствовал. Надо же было заглохнуть именно здесь, подумал он, и вспомнил, как этот газик по дороге обгонял, а один из его пассажиров внимательно всматривался в окна автобуса, словно кого-то выглядывал. И ещё проезжала чёрная «волга». Это было на самой конечной. Она проехала мимо Семена как раз в тот момент, когда он спрыгнул с подножки автобуса. «Волга», как он заметил, направлялась в ту же сторону, куда нужно было и ему. Её здесь не было видно.
Не будь этот день праздничным, он ещё мог бы заподозрить неладное. Ведь то место, куда они направлялись, было тупиковым. Концом Щербинки. Здесь стояло хат пятнадцать. «Наверное, к Васе Зайцеву, за горючим» – предположил Семен. Он ещё раз с сочувствием посмотрел на «газик» и, зажав пальцами ноздри, свернул направо и лёгкой трусцой побежал вверх по дороге, к дому Исмаила.
Собственно, называть его жилище домом можно было только в насмешку. Старая русская изба с тремя тесными горницами, палисадничком и будкой под вишенкой, служащей уборной. Другого они с Ниной ничего подобрать не могли. Денег хватило только на эту хатёнку. Да и та обошлась им в копеечку – «жигулёнок» стоимостью в восемь тысяч рублей.
Квартира в Москве, а тем более прописка там Исмаилу никак не светили, хотя директор института, по приглашению которого он сюда переехал, куда только не обращался по этому поводу. Однако дальше обещаний дело не шло. Долго им приходилось мыкаться по квартирам, пока Нина через подружек не устроилась в исполком Щербинского городского совета депутатов трудящихся, где ей и помогли отыскать эту избёнку. Ей до работы было рукой подать, а Исмаилу до института приходилось добираться тремя транспортами – электричкой, метро, а потом автобусом… Зато они получили заветную прописку. Ничего, что подмосковная. Она позволяла легально работать в Москве. Как только в милиции в их паспортах проставили штемпель прописки, директор института тут же своим приказом в занимаемой Исмаилом должности заведующего отделом снял унизительную приставку И.О.
Стало поспокойней, но не легче. Исследовательская работа иногда задерживала профессора допоздна, когда к последнему щербинкскому автобусу, что шёл от станции к его дому, он никак не успевал. И тогда приходилось оставаться ночевать в отделе.
Однажды он таки не рассчитал, и ему, в февральскую стужу, во втором часу ночи от станции Щербинка пришлось топать пешим ходом. А это 12 километров. Да в 30-ти градусный мороз. Всё бы ничего, да, как назло, когда половина пути уже была за спиной и он от жгучего холода проклинал себя за то, что не остался в институте, на него вышли трое подвыпивших парней.
– Дай, мужик, денег! Не то порвём, – потребовал один из них.
Исмаил драться умел, но что-то с ним было не так. Ни руки, ни ноги никак не хотели ему повиноваться. Будто не его они были. Да ещё мешал портфель с докторской диссертацией, которую ему дали на отзыв. К счастью, в это время, осветив дерущихся фарами, пробежала легковушка. Немного отъехав, она резко затормозила и стала пятиться к ним. «Недопятившись», остановилась. Хлопнув звонко дверью, из машины кто-то выскочил и строго выкрикнул:
– Измаил, это ты?
– Я, я! – отмахиваясь, от наседавших пьянчужек, просипел он.
Такого отборного мата, бросившегося к нему на помощь с монтировкой в руках, человека, Исмаил, отродясь, не слышал. Нападавшие, огрызаясь, отступили.
Уже в машине Исмаил узнал его. Его спасителем оказался Василий Зайцев, живущий от них всего за три дома. Раньше они почти не общались – кроме «Здравствуй, сосед!», «Как поживаешь, сосед?»… И вот тебе, на!
– Разве можно так поздно? Здесь столько ханыг, – выговаривал сосед.
Исмаил развёл руками, мол, так вышло.
– Больно не покалечили?
– Не успели, – засовывая руки за пазуху, ответил он.
Включив в салоне свет, Зайцев стал внимательно осматривать его.
– У одного гада я нож заметил, – сказал Василий.
– Будь спок, не пырнули… Я же сказал, всё в порядке, – промямлил Аскеров.
– Какой в порядке?! Ты же замёрз! Руки и нос белым-белы. За окном под тридцать, а ты – «всё в порядке», – как-то весело передразнил он и рванул с места.
– Ничего, сейчас заедем ко мне. Стакан первача опрокинешь, придёшь в себя. У меня огонь-самогон. Свеженький. Сегодня сварил.