Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (III) (страница 18)

Началось с кладбища. В день похорон Каричадзе. А может, и нет. Конечно же, нет. Гораздо раньше. Ещё с того времени, когда его, Семена, начинающего газетчика, послали на остров Святой, чтобы сделать экзотический очеркишко о жизни людей, отрезанных от материка. И там неподалеку от скалы, называемой островитянами Беркутины, похожей на упавшего в море орла, в посёлке Четырёх копчёных кутумов, он дней десять прожил с колоритными стариками. После той командировки Семён стал наведываться туда постоянно. Всегда выкраивал время побывать там. И, отнюдь, не знатная рыбалка тянула его на тот островок. Признаться, её он не очень-то и любил. А вот к старикам, отшельниками живущим в том посёлке, он прикипел как к родным. Да и какие они были старики?! Они таковыми казались ему по молодости лет.

Самому старшему из них – Балашу, со слов товарищей, с которыми он жил здесь и, которые, с подчёркнутым уважением относились к нему, перевалило за шестьдесят. Правда, выглядел он моложе, хотя по возрасту они были гораздо младше него. Гены, вероятно. Но отметин от пережитого хватало на каждом. И каждый из них в отдельности был целый мир. Мир чужой, незнакомый, страшный и страшно интересный, который, как ни странно, находился в той же самой жизни, что протекала на глазах Семёна. Слушая их, он словно путешествовал во времени. Как в фантастическом романе. Но то была не фантастика. То была жизнь. Только их, людей этих, она тащила по совсем иной струе, что, стремительно угасая, неслась к исходу своему ещё пока в одном со всеми потоке времени.

В одном, но уже чужом для них. Чужом, хотя очень у знаваемом ими. Во времени, похожем на то, в каком им уже доводилось жить. Верней, какое им удалось пережить. И теперь здесь, со стороны, издалека, с усталой печалью глядя на павшую в море каменную птицу, их память, вороша свои времена, как ни странно, не вызывала горечи обид и того гнева мести, которые некогда были чуть ли не смыслом их жизни. Они говорили о былом не без теплоты и с мудрейшей снисходительностью, свойственной божеству, победителям и тем, кто, слушая молитву священника, стоит среди незнакомой ему толпы у могильного холмика, покрывшего их родные времена.

Семён их слушал, как когда-то, в детстве, – незабвенную бабусю, рассказывающую ему волшебные сказки. А то были не небылицы. То была жизнь. То были их времена, из которых вытекала струечка времени, несущая по жизни его, Семёна Мишиева. И может поэтому его всегда тянуло к ним, к старикам, живущим рядом с Беркутинами в дощатых рыбацких хибарках посёлка Четырёх копчёных кутумов…

Не знал тогда Семён, что та командировка на остров Святой тоже была одной из петелек таинственной пряхи, вяжущей своими крючками людские судьбы. Не знал он и не ведал, что она станет одной из тех петелек в ниточке его жизни, которая спустя многие годы напомнит о себе и убережёт…

Тогда из-под неспешных спиц невидимой пряхи вытягивался рисунок иной вязки – чёрно-белой. И шёл он поверх навевающих тревогу, замытых алых разводов, похожих на кровь тех, кто жил прежде. И сквозь те блеклые разводы проступали контуры осквернённых людьми божьих храмов, в ризницах которых теперь ржали лошади и гадили свиньи.

Но то были петли других событий, вязь и смысл которых стали ему понятны по прошествии времени. Хотя те странные старики, правда, тщетно, но пытались ему растолковать их.

Ныне же пряха действовала по логике иной. Ясной только ей. А для него её загадочная работа походила на абстракцию безумного живописца, по которой ничего нельзя было разобрать, а тем более предугадать и просчитать. Между тем, незаметно и непреклонно, подцепив своим крючком, пряха тащила его по своей задумке. А он, чудак эдакий, полагал, что живёт согласно разуму своему. Впрочем, кто так не думает?

И там, на кладбище, как понимал сейчас Семён, пряха, своим хитрым крючочком, вытянула первый узелок новой вязки, рисунок которой тогда он никак распознать не мог. Никто не мог бы. Хотя каждый из людей и действует, и двигается, и даже говорит с иллюзорной уверенностью, что их шаги и реплики, рождённые, казалось бы, глубокой осмысленностью, и самая хитроумная комбинация, продуманная и проведённая ими, – плод именно их рассудка и разума. Дудки! Мы всего лишь живые ниточки, перебираемые крючками искусной рукодельницы, которые, по её прихоти, тянут нас по задуманному ею и ведомому только ей рисунку. Его мы увидим и конечно поймём. Только позже. Когда всё минувшее будет казаться таким простым и ясным, что, вспоминая о нём, снова захочется откатиться назад по времени, чтобы там сделать или сказать не так, как было сказано и сделано…

По мыслям ударил тревожный гудок электровоза. Мишиев остановился, хотя перебежать полотно особого труда не представляло. Это был нескончаемо тягучий товарняк. И пока он проползал, Семён снова стал наблюдать за тем, что происходит возле разгромленного гастронома, и за своим суетливым новым знакомцем, что-то энергично объясняющим милицейскому полковнику. Санитары подъехавших карет скорой помощи и милиционеры добросовестно делали своё дело. Первые под руки, осторожно, подводили окровавленных людей к машинам с красным крестом, а вторые тумаками и пинками всех подряд заталкивали в «воронки».

По правде, Мишиева это уже мало интересовало. Ему надо было спешить. Исмаил, наверное, уже заждался. Пока товарняк, неспешно ковыляя, проходил мимо, рейсовый автобус, дымивший выхлопной трубой у остановки, по ту сторону разъезда, стал отъезжать. Спринтерский рывок – и Семен успел. Усевшись у окна, он смотрел на проплывающие мимо уже хорошо знакомые ему домишки и всё пытался вернуть себя к прежним философским размышлениям. Они лучше сна укорачивают дорогу. Но мысли никак не вязались. Наверное, оттого, что автобус был возбуждён. Слух не давал возможности сосредоточиться. Не мог он не реагировать на разгорячённых пассажиров.

– Правильно, ох, как правильно, писано в Библии: «Придёт антихрист, и имя ему будет Мишаак!» – перекрывая галдёж, возвестила молодая женщина.

После такого заявления Мишиев сразу же отказался насильничать свой рассудок. Какая может быть философия под столь сильным напором жизни?

– И метка на башке его, от Нечистого, – подхватила кондукторша, обмакивающая носовым платком щеку знакомого ей паренька. Из глубокой царапины, к его подбородку, стекала кровь.

– Да ничего, тёть Нюр, всё в порядке. Зато разжился. Теперь будет чем бражку делать, – весело говорил паренек, крепко держа в руке две туго набитые авоськи; в одной из них, вместе с пачками рафинада, бренчала пара бутылок водки, а другая была набита тем же сахаром и рыбными консервами.

– Твоя правда, Нюрка! – высунувшись из своего закутка, бросил водитель. – На лбу его бесовская отметина – кровь каплет… А ты, Толян, – обратился он к пареньку с авоськами, – как сварганишь одну бутылочку, занеси.

Толян кивнул.

– Отметина та, Юрочка, – знак зверя. Господь оставил его на нём нам в предупреждение, – уточнила кондукторша.

– Ишь, подлец эдакий, что надумал – сухой закон. Это же надо! Когда на Руси-матушке не пивали? – сказала женщина, сидевшая перед Семёном.

– Да разве только на Руси? – отозвались ей.

– Намедни по избам ходили… Искали самогонщиков… У Димки Бизяева со двора кадушку самогона выкатили и всё добро – в землицу…

– Вот, зверюги! Ни капли совести.

– И штрафанули, небось? – поинтересовался кто-то.

– И штрафанули, и в лягашку увели…

– Казак он и есть казак. Всегда они были душегубами и суками, – мощным басом пророкотали с хвоста автобуса.

– Ты это о ком, Паша?

– О ком, о ком… О ставропольском пустомеле с кровавой отметиной на башке…

– Это точно… Довёл до голода народ.

Смуглый, висевший на поручне коротышка-мужичок, почему-то зло глядя на Семёна, произнёс:

– В магазинах шаром покати, а на рынках черножопые жируют!

Мишиев повернулся к коротышке.

– Чаво зыришь, чурка заезжая? – взвизгнул он. – Все мандарины продал?!

От неожиданного наскока Семён оторопел, но тут же сообразил, что нужно давать отпор, причём в голос и так, чтобы каждое слово для них было понятным, как тумак. Промолчать – не поймут. Все гамузом накинутся.

Вскочив с места, Семён потянул в его сторону руку и грозно рявкнул:

– Ах ты сморчок вонючий! Сейчас твои сраные муды запихаю в хабало твоё поганое вместо мандарин, будешь знать!..

Коротышка увернулся и, сообразив, что этот чернявый, похожий на кавказца, готов намять ему бока, затрусил к выходу. Мишиев преследовать его не стал, но не преминул вдогонку бросить ещё несколько ядрёных словечек. Автобус умолк. Ждал, вероятно, продолжения. Семёну этого было достаточно. Сурово нахмурившись, он сел на место. А коротышка, встав у двери и, оскалившейся собачонкой, с заострившимися глазками зыркая по Семёну, сначала поматюгался, а когда автобус стал тормозить у остановки, снова оскалившись, истошно завопил:

– Да он оказывается хуже черножопого… Жид пархатый!.. Люди добрые, – призывая автобус к сочувствию и поддержке, заверещал сморчок, – он же жид. От них наши беды… Мало вас Гитлер до смерти морил… Всех вас надо извести, как тараканов.

– Закрой хлебало, поганка! – рявкнул Семён.

Пассажиры с передних сидений словно по команде обернулись к нему и с явным интересом, обмазывая глазами, определялись, как им быть? Взять сторону сморчка, тявкающего у двери, или вступиться за незнакомца, который, по-русски, смачно и сильно, отбрил того. Всё сейчас зависело от того, поверят они своему щербинскому полудурку или нет. Если поверят, Семёну придётся схлестнуться со всем автобусом. Здесь, как он уже давно понял, более кавказцев не любят евреев. Как что – виноваты они. А сейчас именно то самое «как что». Ставропольский казак надристал, а расхлёбывать придётся евреям и кавказцам.