Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (III) (страница 14)

Выжидательно уставившись на Цвигуна, Юнус-заде послушно затих.

– Да, полковник, ты со своим анализом немного того… – генерал усмехнулся, – переборщил. Самого Председателя Президиума Верховного Совета СССР определил в пособники вражеским лазутчикам…

Семён Кузьмич произнёс это, конечно, осуждающе, но тоном товарищеской подначки. Все засмеялись.

Полковнику, однако, было не до смеха. Даже эта доброжелательность ничего хорошего ему, Каричадзе, не сулила. Наверняка к его аналитике, вернувшейся из Москвы, приложили и рекомендации на его счёт… Семичастный не преминёт с ним расправиться. Он с первого дня, как занял кабинет главы Лубянки, сразу обозначил своё недоверие к кадровым сотрудникам органов госбезопасности. И не только к тем, кто был чем-то замаран, а ко всем без исключения. А он, Каричадзе, пожалуй, из последних оставшихся от старой гвардии.

Полковник ждал скорой и жёсткой расправы. Вряд ли придётся избежать её. Тем более что пока аналитика бакинского чекиста шла в Москву, Анастаса Микояна избрали Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Правда, и до этого он был не последним человеком страны – первым заместителем Председателя Совета Министров СССР, облечённый самыми широкими партийными и хозяйственными полномочиями.

Восседать на олимпе недоступности и иметь там влияние – одно, а стать одним из небожителей олимпа – совсем другое. Посмевшего посягнуть на такого, сотрут в порошок. Причём под аплодисменты. А столичное и родное местное начальство поспешит подстраховаться. Они знают, обязательно найдётся какой-нибудь доброхот, который «прозвонит» куда надо, чтобы дошло до «небожителя». И тут всплывёт его аналитика. И гадать не придётся, какова будет реакция непотопляемого Анастаса Микояна. Это о нём потом люди сложат многозначительное двустишие:

От Ильича до Ильича,

Без инфаркта и паралича.

Томаз Георгиевич до этого «потом» не доживёт. Через пару дней после того совещания его отправят на пенсию, а десять дней спустя – на тот свет. Смерть, как явствовало из короткого медицинского заключения эксперта, наступила от удушения бытовым газом. Аккуратный и педантичный полковник забыл выключить на кухонной плите все четыре конфорки.

С кем-с кем, а с ним такое вряд ли могло произойти. Знавшие Каричадзе не верили выводу судмедэксперта. Не верили, но помалкивали. Не дураки же! Яснее ясного, что стало причиной столь нелепой и наверняка не случайной смерти.

2.

Последним, кто в ту ночь видел Томаза Георгиевича живым и долго общался с ним, был Мокрица, занимавшийся до недавнего времени курацией оперативников группы «Z», то есть чистильщиками, или, как еще их называли, ликвидаторами. В написанном им показании, естественно, излагалась «вся правда». Мишиев, как, впрочем, и другие, в этом нисколько не сомневался. В ней было всё, только, скорей всего, без какой-то одной малюсенькой, но существенной детали.

«… Ничего странного в его поведении я не заметил, – писал допрашиваемый свидетель. - Он находился в хорошем расположении духа. Много шутил… Мы пили чай и говорили о делах, по которым требовался совет опытного чекиста. Перед моим уходом, а это была четверть первого, он пожаловался, что в последнее время его мучает бессонница, и сказал: чтобы уснуть, ему опять придётся выпить снотворного, к которому он не хочет привыкать…»

Но, как позже признался Мишиеву судмедэксперт, он кое-что подозрительное всё-таки обнаружил в крови Томаза Георгиевича. Оно по некоторым параметрам походило на снотворное. Установить же название его эксперт не смог. Поэтому в заключении, представленном следователю, написал: «Медикаментозное средство, принятое исследуемым перед смертью, имеет параметры снотворного, изготовленного не на отечественных фармацевтических предприятиях»

Да, у полковника, работавшего много лет за рубежом, такое средство могло быть. Но в том концентрате, выделенном судмедэкспертом из его крови, что-то было не то. Это «что-то не то» заинтересовало исследователя, и он, на свой страх и риск, отослал концентрат в химическую лабораторию на предмет установления состава искомого концентрата. Ответ, пришедший оттуда месяц спустя, ошарашил его. Оказалось, что концентрат по своему составу и действию ничего общего со снотворным не имел. Снадобье, принятое полковником, оставляло человека в полном сознании, но напрочь обездвиживало.

Постольку поскольку, дело о кончине Каричадзе было закрыто и КГБ не проявлял заинтересованности в причине смерти своего чекиста, врач понял, что и ему нечего было соваться со своими вновь открывшимися обстоятельствами.

Выходит, полковник видел убийцу. Видел, но ничего поделать не мог. Он не в силах был даже смежить веки. Семён тогда одним из первых прибыл на место трагедии и видел умершего. Глаза его были широко раскрыты. И в них застыл жуткий ужас, каким был охвачен полковник. Такого быть не могло, если человек спал. Но следственную группу столь необычная деталь ничуть не озадачила.

Стало быть, полковник находился в сознании до самого последнего вздоха.

Теперь Томаз Георгиевич никогда и никому не сможет рассказать, кто и как убил его. Здесь – никому не нужно, а там и ему всё равно. Там, очевидно, никто не помнит, что было с ними здесь. Точно так же, как и здесь никто из людей ничегошеньки не помнит, что было с ними, прежде чем они объявились тут, на Земле. И все вопросы – Что? Как? Почему? Откуда? и т.д. и т.п. – важны только здесь. Хотя и это не так. Если и важны, то на какой-то короткий промежуток времени. И потом, только кажется, что на них, на эти вопросы, можно ответить. Может, кто и отвечает. Есть аномалии среди людей. Но кто их слушает!? Здесь, на Земле этой, важен ответ на вопрос не для всех, а важен ответ для конкретного и самого дорогого на свете – себя.

Люди живут кажущимся. И вообще они вроде заводных игрушек. И болван тот, кто считает, что он хозяин судьбы своей и что он сам, разумом своим, выстраивает жизнь свою. Думающий так уподобляет себя Богу, встроившему в него механизм, называемый разумностью. Будет то, что будет. И игрушка, самовлюблённо нарекшая себя Хомо Сапиенсом, сделает то, что должна сделать. Мишиев уже в этом нисколько не сомневался. Тысячу раз убеждался. И на других, и на себе. Главное, на себе.

С какой головы, спрашивается, он позвонил Риве? Ведь знал же: телефон прослушивается. Знал – и позвонил. Не сделать этого он не мог. Не мог и всё. Желание было настолько острым и властным, что оно перешибло категорическое табу его вышколенного рассудка. Под его мощным напором оно таки сломалось. Своё рассудочное табу Семёну удалось припереть к стене после очень кстати припомнившегося ему совета одного из легендарных зубров разведки, читавшего им спецкурс в Высшей школе КГБ.

«Осторожность превыше всего, – поучал он. – Поздно дуть на молоко, если обжёгся на нём. Обжечься в нашем деле означает провал. Нельзя допускать такое себе и нельзя позволять этого никому другому из своей команды. Если показалось что-то подозрительным, лучше переосторожничать – отложить, перенести, не пойти. На такой случай надо, разумеется, иметь запасной вариант действий. И обязательно, подчёркиваю, обязательно понаблюдать самому, а лучше поручить кому-нибудь из своей группы, за тем, что «не понравилось». Со стороны всегда виднее. И никогда, ни при каких обстоятельствах, не идти на поводу своих эмоций. Действуйте по поговорке: «Утро вечера мудренее». Если засвербило с утра, дождись другого дня, а если подступило с вечера, пережди до завтрашней ночи. Время разложит всё по полочкам…

Вместе с тем, не сочтите это за противоречие, слушайте себя. Осторожность, безусловно, мудрость великая, но есть кое-что поглубже её. Это чутьё! Инстинкт! Вы их почувствуете. Узнаете. Они ничего общего с логикой иметь не будут, но непрошено и настырно станут выползать из недр вашего сознания и не успокоятся, пока вы к ним не прислушаетесь. Не пренебрегайте ими. Они необъяснимы, хотя точность их уникальна. Однако предупреждаю: слепо идти на их поводу не рекомендую. Возьмите в попутчики Её Величество Осторожность с теми хрестоматийными навыками, которыми вас здесь обучили…»

Но то, что последнее время мучило Семена, к той рекомендации матёрого знатока разведки по поводу чутья и инстинкта имело смутное и довольно косвенное отношение. И только его настоятельное хотение поверить в «уникальность выползшего из недр его сознания», вкупе с непрестанно буравящим его чувством беспокойства, понудили упрямое табу ретироваться и умолкнуть. Он боялся за жену. Она могла наложить на себя руки. Ведь у Ривы, кроме него, никого не было. Она много раз просила его быть осторожным. Не просила – заклинала. «Потеряю тебя, – с невыразимой печалью в голосе говорила она, – потеряю жизнь. В ней никакого смысла не будет».

И вот от него целых два месяца, ровно 61 день, – ни слова, ни строчки. Один бог знает, что сейчас у неё на душе… Особенно после того, как к ней средь бела дня ворвались головорезы из сектора «Z». Искали его и «пуделя». «Пуделя» – забрать, его – замочить.

Забрали же, со всеми, полагающимися, в таких случаях, жандармскими «церемониями» только Риву. Разместили в камеру, откуда периодически водили под мокричные глазки генерал-дегенерата. Так оно было или нет, он точно не знал. Но знал наверняка: так должно было быть. Чтобы знать это, не обязательно иметь семь пядей во лбу. Генерал оглоушит её страшным известием: её благоверный, боясь наказания за совершённое им тягчайшее преступление, бежал из больницы и объявлен во Всесоюзный розыск.