Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (III) (страница 12)
– У ней столько клиентуры… – Гамлет завёл глаза под брови. – Очередь на полгода вперёд. Если даже я выстою её, она меня отфутболит.
– Почему?! – удивился Семён.
– Муж у ней турок. А турки армян ненавидят.
– Судя по её фамилии, он азербайджанец.
– Какая разница! Они те же турки, – набычился сапожник.
Мишиев досадливо чертыхнулся. Переубеждать Гамлета в обратном – дело глухое. Безнадёжное занятие. Он пытался. И не однажды. А как-то, когда Семён, в очередной раз и особенно рьяно стал доказывать ему, что азербайджанцы ни к туркам, ни к их армянским гонениям никакого отношения не имеют, Гамлет, сжав кулаки, упрямо и с откровенной ненавистью завопил:
– Они нас резали!..
– Вот с чего ты это взял?
– Мне бабушка рассказывала…
И начинались, один страшнее другого, пересказы от бабушки. Их Мишиев знал уже наизусть, а потому слушал вполуха. Мог бы вообще не слушать, но Гамлет всегда припоминал ещё какую-нибудь ужасную историю, поведанную ему или от самого лучшего в Баку парикмахера Серёжика Аванесова, или от самого знаменитого в СССР портного Завена Барсегяна (его сам Никита Сергеевич приглашал в Москву, чтобы тот пошил ему костюмы!)… Да и рассказывал он, надо отдать должное, мастерски. Всегда вдохновенно, в лицах, словно сам присутствовал во время того, как изуверы-турки заживо закапывали молодую армянку вместе с её грудным ребятёнком.
Он свято верил в то, о чём так красноречиво живописал. И любое возражение, даже незначительное сомнение, выказанное его артистическому буйству, вызывало в нём приступ бешенства. Он бледнел, начинал трястись, в уголках рта вспенивались белые пузырьки. В этот момент Семёну казалось, что сапожник вот-вот рухнет ему под ноги в эпилептическом припадке, а потому старался не перечить ему. Не дай Господи помрёт…
Ну что взять с этого малообразованного человека, знавшего историю по бабушке? Вряд ли её знала и старая бабаяниха. Тоже, по всей видимости, на свой манер, и не бесталанно, перекладывала чьи-то, доходившие до неё, россказни. Ведь ни она, ни её предки никогда в Турции не жили. Самое же странное заключалось в другом. Эти ужастики муссировались в каждой армянской семье. О них знал и со сладостным упоением рассказывал каждый армянин, что, поначалу, очень удивляло Мишиева, а потом привык. Слишком часто приходилось слышать одно и то же. Стоило ему оказаться в компании, где не было азербайджанцев, но сидело один-два армянина, а хуже всего, когда их было больше, – всегда находился один, кто поднимал разговор о тупых турках, то есть, об азербайджанцах. Они, дескать, спят и видят, как извести умных и деловых армян.
– Семён, поверь, без нас они пропадут…– яростно сверля Мишиева глазами, убеждал он.
Столь гневная уверенность, сдобренная яростью, Семёна раздражало. «Не зря она,– думалось ему.– Неспроста. Есть-таки некие подковёрные голоса невидимых уст, что исподтишка нашёптывают и внушают своим сородичам зоологическую ненависть к ни в чём не повинным людям, среди которых они живут. И, мать иху, неплохо живут».
Мишиев старался не замыкаться на этих своих подозрениях, полагая, что они не что иное, как плод его профессиональной натасканности и приученности к тому, чтобы в тех или иных фактах увидеть и найти потаённый смысл, нечто вроде заговора, чреватого опасными последствиями. Каково же было его удивление, когда то же самое, и уже не как подозрение, а как оформившийся вывод из анализа оперативных донесений, излагалось в докладной записке полковника Томаза Георгиевича Каричадзе!
Та его докладная записка прозвучала разорвавшейся бомбой в их родном азербайджанском КГБ, похоронив, правда, не в прямом смысле этого слова, её автора. Его отправили на пенсию. Для полковника, бездетного вдовца, это было равносильно смерти.
…После того, как местное высшее начальство отмахнулось от его достаточно обоснованных выводов, он свою докладную послал в Москву, на Лубянку. А она, в очень скором времени, возвратилась назад. И возвратилась с резолюцией самого Председателя КГБ СССР:
Так она и оказалась на столе шефа азербайджанских гэбэшников, генерала Семёна Кузьмича Цвигуна. Прочитав её и, сделав пару звонков в Москву, он вызвал к себе секретаря парткома Заира Юнусзаде. Разговор между ними был довольно продолжительным, после которого генерал по аппарату внутренней связи приказал Каричадзе собрать всех ответственных сотрудников оперативной службы аппарата и прибыть к нему на совещание.
Дождавшись, когда все рассядутся, Цвигун, строго оглядев всех, произнёс:
– Тут ко мне поступил любопытный документ из Москвы… О дашнаках, – пояснил он, – они, дескать, здесь, у нас, в Баку, свили себе гнёздышко и хозяйничают себе, как им заблагорассудится… А мы, видите ли, носами окуней ловим…
– Семён Кузьмич, – обратился Юнус-заде к генералу, – судя по удивлённой мимике товарищей, они не в курсе дела. Позвольте, я зачитаю его.
– А почему вы? Пусть это сделает автор… – и, остановив холодный взгляд на окаменевшем Каричадзе, распорядился:
– Полковник, ознакомьте присутствующих со своим творчеством.
По первым же словам генерала и, по каверзной, подхалюзной реплике Мокрицы, Каричадзе понял, что и тот и другой прозрачно и недвусмысленно дали всем сидящим здесь установку, какого мнения им придерживаться к объявленному документу. Было ясно, как день, что эта докладная станет последним гвоздём, который генерал и Мокрица вобьют в гроб последнего из могикан. Ведь он единственный из всех местных чекистов времён Берии и Багирова, кого не коснулась метла пертурбации. Он работал за рубежом, когда здесь свирепствовали репрессии. Теперь-таки, нашёлся повод освободиться от него. Мавр сделал своё дело и стал не нужен.
Каричадзе боялся лишь одного – не быть выкинутым с формулировкой, что лишала бы его, полковника, заслуженной пенсии и причитающихся льгот. Со многими его коллегами так и поступали. Но, как бы там ни было, уйти побитой собакой он позволить себе не мог.
Поднявшись с места, Каричадзе кивнул и с тем же непроницаемым выражением лица, принял из рук Цвигуна папку со стопкой машинописных листов.
– Полковник, – остановил его Цвигун. – Нам только суть. Ваше литературное вступление о том, какой вы заслуженный и хороший и как печётесь о будущем страны, нам слушать не обязательно.
– Извольте. Только суть.
Без торопливости и суеты, водрузив на нос пенсне а-ля Берия, Томаз Георгиевич Каричадзе твёрдым и уверенным голосом стал читать. И кабинет наполнился его ровным, чётким и басовитым голосом:
…Я глубоко убеждён, что в среде армянского населения республики, силами священнослужителей грегорианских церквей Баку, Степанакерта и Еревана проводится скрытная и, вместе с тем, организованная по всем правилам конспирации подрывная работа, выражающаяся в пропаганде ненависти к азербайджанскому народу. Под их крышами, под видом изучения религиозных постулатов функционируют курсы, готовящие агитаторов дашнакского, крайне агрессивного толка. Как утверждает внедрённый в новый состав обучающихся наш агент, лекции здесь читаются эмиссарами Эчмиадзина. Содержание лекций не соответствуют темам официальной программы, зарегистрированной в Отделе по делам религии Совета Министров Азербайджана. Запись их категорически запрещена.
Один из слушателей, механик бытовой техники Самвел Карамян, отличавшийся плохой памятью, был уличён в конспектировании материала. Два дня спустя на Арменикендском базаре средь бела дня неизвестный заточенной стамеской со спины поразил его в самое сердце. Уголовное дело, заведённое Наримановским РОВД по факту убийства, находится в числе не раскрываемых. Примечательно, что в тот же вечер, когда было совершено преступление, на занятиях курсов, проводившихся в Бакинской армянской церкви, эчмиадзинский лектор объявил о гибели пламенного патриота, обвинив в его убийстве азербайджанцев, которых (дословно воспроизвожу призыв эмиссара)
У агента имеются веские основания считать, что при обучающейся структуре существует плотно засекреченная боевая группа, укомплектованная отъявленными националистами-уголовниками. Набор в неё осуществляется эчмиадзинской церковью. Каждый её участник хорошо оплачивается. В одном из своих донесений агент на память изложил фрагмент одной из таких лекций, прочитанных представившимся служителем Кироваканского прихода отцом Гаспаром. (Священник с таким именем действительно имеется, однако по предъявленной нашему человеку его фотографии он ничего общего с тем лектором не имел.) Привожу вышеозначенный фрагмент.