Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (III) (страница 11)
Поднимаясь на ноги, он из голенища сапога вытянул толстенный железный прут. Семён, аж, присвистнул. Ну, какой приём, если лом?! «Сейчас бы «макарыча», – делая шаг назад, с сожалением подумал он об оставленном дома пистолете. Но тут из бушевавшей в гастрономе свалки этому «баклану» с металлической трубой кто-то с истерической зычностью крикнул:
– Лёха! Оставь жидовскую падаль!.. Уже всё растащили…
Последнее подействовало на Лёху магически. Он на какое-то мгновение замер и вдруг, обалдело выпучившись, уставился на пробегающего мимо паренька, который, держа в обеих руках две набитые снедью авоськи, и, с трудом удерживая прижимал ещё к себе картонный ящик с зелёной наклейкой «Московская». И толстенный прут, предназначавшийся «черножопой морде», Лёха ничтоже сумняшеся обрушил на горбушку счастливого обладателя картонного ящика, в котором по-волшебному призывно позванивали бутылки. И хотя внешне Лёха выглядел рыхлым увальнем, в этот момент он преобразился и продемонстрировал грацию дикой пантеры. Почти у самого асфальта, когда Семён, зажмурившись, ждал звона разбивающихся бутылок и рыдающего выбулькивания водки, Лёха звериным и точно рассчитанным прыжком поймал ящик и вместе с ним, прямо-таки по-циркачески вскочив на ноги, уже с явно поубавившейся злостью пригрозил:
– Я тебя запомнил, харя черножопая!..
Сунув добычу под мышку левой руки, а другой, размахивая своим зловещим оружием, Лёха кинулся на зов товарища.
На тротуаре остались Тщедушный и та тучная девица в оранжевом халате. Мужчина пытался поднять её. Ему это было не под силу. Мешала астматическая одышка.
– Помогите, товахищ, – задыхаясь и картавя, попросил он Семёна.
Судя по всему, женщина находилась в глубоком нокдауне. Она качалась из стороны в сторону и, соскальзывая из рук, тяжело опускалась на тротуар.
– Машенька… Машенька… Всё будет хогошо, – частил Тщедушный, пытаясь помочь Семёну удерживать её.
Он только мешал. И Семену ничего не оставалось, как заграбастать их обоих и оттащить к углу противоположного от гастронома здания.
– Спасибо, товахищ… Побудьте с Машенькой… Я быстхо…
Стараясь ступать твёрдо и уверенно, а главное быстро, Тщедушный направился к прилепившемуся на углу таксофону.
– Милиция? – кричал он в трубку. – Здхавствуйте. Полковника Константинова… Вышел?.. Пехедайте… Схочно пехедайте… Говохит дихектор Щехбинского гохтохга Ковалехчик Михаил Яковлевич… На новый гастхоном, что у вокзала, нападение… Его гхомят… Скохее на помощь!..
Дав отбой, Михаил Яковлевич снова набрал какой-то номер.
– Скохая? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, требует соединить с главным врачом.
– Кто?!.. Кто?!.. – со злостью бросает он в трубку. – Ковалехчик!
Там, видимо, его фамилия была хорошо известна. Соединили тотчас же.
–Мишаня, в гастхономе у вокзала погхом. Много постхадавших. Ранена пходавщица Маша Калашникова… Давай всех своих сюда.
Вынув из внутреннего кармана пиджака ингалятор, Ковалерчик брызнул им себе в рот и, наконец, глубоко и досыта вдохнув, подошёл к Семёну, удерживающему находящуюся в полуобморочном состоянии Машеньку Калашникову.
– Всё это из-за водки? – спросил Семён.
А тот, глядя на, опустошавших «Аквариум» людей, в охапках утаскивающих продукты, закартавил ещё сильнее.
– Стханно устхоен этот мих!.. Как какой духак обосхёт страну, так за его говно бьют евхеев и… – Михаил Яковлевич внимательно посмотрел на Мишиева и поспешно вставил:
– И лиц кавказской нахгужности.
Семён рассмеялся.
Михаил Яковлевич, снова и гораздо пристальней рассмотрев его, осторожно спросил:
– Так вы евхей?
– По паспорту азербайджанец, – ответил Семён.
–Да бросьте, – криво усмехнулся он.– Бьют не по паспохту, дохогой товахищ, а по мохдасам… – и, протянув руку, представился:
– Михаил Яковлевич Ковалехчик, дихектор гохтохга.
– Очень приятно. Григорий Ильич Азимов, журналист из Баку, – пожимая руку новому знакомцу, отрекомендовался он.
Интересный диалог, завязавшийся с видным городским чиновником, был прерван характерными сиренами милицейских машин и карет скорой помощи.
– Всё, Михаил Яковлевич, я исчез.
– Зачем?.. Куда?..
– Потом от них не отвяжешься… Затаскают как свидетеля… А мне скоро уезжать.
– Как хотите, Гхигохий Ильич. Однако пехед отъездом загляните ко мне. Обязательно. Буду ждать. Впхочем, можете и сегодня. Ведь завтха пхаздник. Вам что, не хочется дефицитика?.. Возьмите визиточку.
– Спасибо, зайду, – поспешно удаляясь, пообещал Семён.
– До восьми вечеха я у себя, – крикнул ему вслед Ковалерчик.
Семён конечно же соврал. Никуда уезжать он не собирался. И светиться почём зря тоже не хотелось. А уж тем более кому-то называться своим подлинным именем.
Лежбище, выбранное им здесь, его устраивало. Правда, выбрал его не он, а его давнишний приятель из Баку Исмаил Аскеров. С ним Семён подружился ещё в 60-х годах, когда внештатничал в бакинской «вечёрке». Исмаил стал первым героем его первой очерковой зарисовки, опубликованной в «вечёрке». Марку Исаевичу Пейзелю, ответственному секретарю, она очень понравилась. В принципе, это он послал Сёму сделать материал об этом Аскерове, сказав, что знакомый ему проректор отзывался о нём как о человеке, которого ждёт большое будущее. Марку Исаевичу нужно было с ним познакомиться. Тот уже заканчивал химфак института нефти и химии, а сын Пейзеля, Миша, которого дома и на улице все называли Микой, готовился поступать туда же. Ему необходим был репетитор.
Теперь он не прыщавый и откормленный колобок Мика, а Михаил Маркович Пейзель – доктор химических наук, руководитель секретнейшей лаборатории крупнейшего в СССР Сумгаитского химкомбината. Весь из себя. Вальяжный. Смотрит на всех свысока. На гладком лице его не осталось даже меточек от тех прыщей. Внешне – вылитый мать. От отца – ни чёрточки. Ни в наружности, ни в характере. Да и на добросердечную Лилечку, матушку свою, он, нравом своим, тоже не походил.
Загадочная штука, эта природа. Такое, как ни странно, сплошь и рядом. И поговорка «яблоко от яблони не далеко падает» в приложении к людям – чистой воды враньё. Яблоки – точно, а человеческие дети – никогда. То, что плоть от плоти – распознаётся, а вот по начинке, то есть, по сути, они в большинстве своём отличаются не только от отцов с матерями, но и друг от друга. Словно не от одного семени.
Марк Исаевич, царство ему небесное, был прямой противоположностью своему сыну. Мягкий, чуткий, открытый. Не зря его, по сию пору, вспоминают добрым словом. Подумать только, скольким ребятам, которые сейчас ходят в мэтрах прессы, он поставил перо! Не сосчитать. И он, Семён Мишиев, наверняка, стал бы одним из газетных львов, если бы его, в своё время, не затянули на волчью тропу, где он нос к носу столкнулся с Михаилом Пейзелем.
Семён потянулся к нему, как к родному. И… ожёгся. Мика был чёрств, холоден и высокомерен. Ни в отца, ни в мать и, как он потом узнал, совсем не в сестру. Мишиев в то время видел её подростком. Пару раз, не больше. Один раз у них дома, когда Семён по какому-то делу зашёл к ним. Девочка с трагическим выражением лица выпиликивала на скрипке «Широка страна моя родная», а Марк Исаевич выговаривал ей:
– Алёнушка, дочка, ведь это не похоронный марш. Смычок у тебя заикается. Звук неполный, не напевный…
– Очень даже напевный, – сдуру вмешался Семён.
Марк Исаевич исподтишка пригрозил ему кулаком. А когда Лена закончила с песней и собиралась покинуть комнату, Пейзель, как бы невзначай, словно, что припомнив, остановил её:
– Дочка, помнишь, намедни, в зоопарке, я тебе показал на медведя и сказал, что он очень необычный?
– Помню. Только ты не объяснил почему?
– Сейчас объясню. Этот медведь, Алёнушка, тот самый, который наступил на ухо Сёме Мишиеву. Вот этому молодому человеку.
Девочка прыснула смехом и выбежала из комнаты.
– Получил?! Не лезь, куда не надо, – по-мальчишески высунув язык, выговорил Пейзель.
Другой раз он видел её с родителями в русском драмтеатре. В антракте он вместе с ними в буфете пил кофе. Вот и всё. После этого с Леной ему долго ещё больше не доводилось встречаться. Правда, Сёма слышал, что она закончила мединститут и вышла замуж за азербайджанца. Для Баку ничего необычного в этом не было. Всё здесь давным-давно перемешалось. Азербайджанец женился на еврейке, еврей на русской, русский на армянке, армянин на азербайджанке, татарин на лезгинке… И наоборот. И никому в голову не приходило осуждать это. Во всяком случае, бакинцам. Что же касается тех, кто приехал из сельских районов, то, что с них было взять? Деревенщина, она и в Париже деревенщина. Их по сию пору называют «чушками». Впрочем, Баку и не таких обтёсывал…
В общем, кроме того, что Лена Пейзель сочеталась браком с азербайджанцем и стала врачом, Мишиев ничего о ней не знал. Но жизнь штука удивительная. Столкнёт кого угодно. И делает она это явно по сценарию, написанному, наверняка, неземным разумом. В нём каждый эпизод продуман, непреложен и обязательно разыгрывается с непостижимой часовой отмеренностью, с прямо-таки пугающей таинственной взаимосвязью, а главное, не укладывающейся в сознание, логикой.
1.
Откуда Мишиеву было знать, что остановивший его в то утро сосед по лестничной площадке, имевший свою сапожную мастерскую, Гамлет Бабаян, не подозревая того, выведет его на забытую уже им Елену Пейзель. Гамлет, как выяснилось, заболел диабетом и нуждался в хорошем враче-эндокринологе, а таковых на весь Баку, по словам сапожника, один-единственный – доктор Кулиева, главврач клиники работников морского пароходства.