Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (II) (страница 13)

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – ошарашено глядя на них, всплеснул руками Козырь.– А я хотел вас познакомить.

– Зачем, Шура? Мы давно друг друга знаем. Он брат мне младший,– утирая, выступившие слезы, говорил Азим.

– Нет, капитан, погоди. Как брат тебе он может быть младшим. По делу же теперь он старший. Вместо меня будет вести всю контрабанду… Зовут его Сапсан.

– Бах-хо! – снова выкрикнул он.– Еще лучше! Наш атаман будешь… Помнишь, Фима ты вырвал у меня отцовскую зюйдвестку и убежал… Я за тобой следил. Ты залез под кулаз…

– Помню, Азим. Я все помню.

Такой же возглас – «Бах-хо!» – звучавший, как клич дикого племени Африки, издавал и Рахимка- Басурман, когда чему-то удивлялся. Поэтому Фима иногда называл его Туземцем. Рахимка не обижался, как не обижался и на кликуху Басурман. Он был добрейшим, с редкой для людей, собачьей преданностью. Мухи не обидит, а если уж кому захотелось бы посягнуть на честь и достоинство его или друга его, то берегись. Ни огонь, ни вода не остановят. Один к одному характер шкипера Азима. И язык их был схожим, хотя Азим был чистокровным Стамбульским турком, а Рахимка из Баку, местных жителей которого называли кавказскими татарами. Сейчас их называют трудно выговариваемым словом – азербайджанцы.

Басурман,стало быть, был азербайджанцем, а шкипер шхуны «Дан улдузу» турком.

Были… Был… Как страшны эти слова.

 4.

Азима застрелили у него на глазах.

Они с двумя битком набитыми контрабандой барками ошвартовались на хитром причале, устроенным Коганом неподалеку от маяка. Он находился далеко от посторонних глаз, и всё и всегда там было шито-крыто. А тут, ничего не подозревая, они сами бросили чалки в руки поджидавших их таможенников и фараонов.

Такое не забывается.

Азим понял все сразу. Выскочив из рубки, он крикнул: «Засада, ребятки!» сходу свалил, оказавшимся у него в руках ломиком, одну из набегавших на него теней под ноги второй и, пригнувшись, выбежал к корме, где находился Коган.

– Тикать надо, Фима! Их, как тараканов…

И тут началась пальба. Плечо словно ужалила оса. Азим, стоявший лицом к нему и спиной к стрелявшим, вскрикнув – «Бах-хо!», обмяк и повалился на него.

Ломик, коим шкипер отоварил легавого, звякнув, упал им под ноги.

– Убили меня, Фима,– цепляясь ему за плечи, как-то по-детски пожаловался он.

– Не может быть,– глядя из-за плеча шкипера на окружавших их легавых невпопад сказал он.

– Стоять! Не двигаться! – орали, подбегавшие к ним фараоны.

Их трое. Выставленные ими дула винтарей тыкались у его лица.

– В кармане наган… Убей их,– из последних сил расправляя плечи, шепчет шкипер.

И он это сделал. Нащупав в его кармане рукоять нагана, он не вынимая его, прямо оттуда, нажимал на курок. Тот из фараонов, что маячил ближе всех, схватившись за пах, взвыл так, что стоявшие с ним рядом, не поняв в чем дело, на какую-то секунду оторопело уставились на него. Воспользовавшись заминкой, Фима толкнул безжизненное тело Азима на них и уже с наганом наголо, выстрелив в лицо другого силуэта, сиганул за борт. С барка его видно не было. Темь, хоть глаза выколи…

– Сапсан! Стой, гад! Я знаю – это ты! Все равно выловим,– бегая по корме вне себя от злости, что упустил самого главного, чуть ли не до рвоты истошествовал таможенный начальник Гопанюк.

Выплыл он неподалеку. По баркам, с факелами в руках, бегали фараоны…

Взяли всё. Взяли всех. Взяли врасплох. И еще убили Азима. Если бы он не стоял спиной к ним из него бы тоже сделали дуршлаг. И не ушел бы, если бы не Азим. Он успел шепнуть: «Наган в кармане»…

Плечо, ужаленное свинцовой осой, плевалось кровью, а стоило пошевелиться, как, задетая осою кость острыми осколками впивалось прямо в сердце. Боль до потери сознания. Но надо было вставать. Вставать и бежать. Рассчитаться, а потом умирать. Он знал, кто навел на них. Кроме барышника Валерьяна никто этого сделать не мог.

«К нему,– заставляя себя подняться, скрипел он зубами.– Сейчас же… Пока не ждет. Тоже врасплох гниду… И порвать…»

Козырь был прав. Валерьян владел львиной долей контрабандного промысла Одессы. На него работало почти 80 процентов контрабандистов. А Фима принял от дяди Шуры два судна, таскавших для него запрещенные таможней товары. Шхуну Азима и барк грека Кости Кичиджи.

Надо было сломать Валерьянов фарт. Козырю это не удалось, а Фима это сделал. Может, дядя Шура это и сделал бы, но кто удержит два арбуза в одной руке?

Подвернулся случай и Сапсан его не упустил. Ставка оказалась удачной.

Сначала Фима попытался договориться с самими контрабандистами. Думал перебить ценой. Не получилось. Валерьян платил им по потолку. Завышать – овчинка не стоила выделки. Никакого барыша.

Узнав о тайных переговорах, с работавшими на него людьми, Валерьян в один из вечеров зашел в «Тихий грот», в который раньше и носа не совал. Очевидно для того, чтобы увидеться с Коганом, где тот, по примеру Щеголя, всегда ужинал. Ефим, завидев вошедшего в трактир Валерьяна, напрягся, хотя сделал вид, что не замечает его.

– Сапсану мой приветик с кисточкой,– дружелюбно поздоровался тот, подойдя к его столу.

– С той же кисточкой и вам мой приветик… Присаживайтесь,– пригласил он.

Дождавшись, когда барышник усядется, Ефим, улыбаясь, заметил:

– Смотрю, не в свой шалман забрели. Случайно небось?

– Нет, не случайно. Захотелось встретиться с человеком, который не случайно в чужой шалман стал захаживать.

– Стало быть, в точку попали,– поняв намек Валерьяна, хохотнул Коган.

– Зачем, Сапсан?

– Дело, Валерьян. Только дело. Оно куражит…

– Ей-ей, я уважаю тебя. Оставь. Тебе меня не одолеть… Молод еще.

– Молодость – это азарт, Валерьян. Не могу без азарта,– дурашливо, по-мальчишески, подмигнул он.

– Надо понимать, ты объявляешь мне войну?

– Боже упаси! Никакой войны!

– Так что же?

– Поединок.

– Дуэль, что ли? – рассмеялся Валерьян.– Ни керогазом, ни саксоном я не владею.

– Не такой, дорогой Валерьян. Деловой поединок, – протянув ему пятерню для пожатия, уточнил Ефим.

Барышник задумался.

– Ты еще мальчик, Сапсан… Самоуверенность плохое качество… Впрочем, вольному воля,– скривив улыбку, он, в знак согласия, бьет его в протянутую ему пятерню.– Ведь пожалеешь.

На том они и попрощались. В знак глубокого уважения к старшему по возрасту сопернику, Фима проводил его до дверей.

В том поединке первым выпад сделал Валерьян. Ударил коварно и чувствительно. Одним простеньким ударом Валерьян лишил его половины полученного от Козыря хозяйства.. Барк Кости Кичиджи перешел под руку соперника. Сказать об этом дяде Шуре – значило скулить из лужи. Нельзя ронять себя. Надо было отвечать, а ответить было нечем. Переманивание он уже пробовал. Другого хода, поизощренней, и такого, чтобы наповал, ничего, кроме как порешить барышника, в голову не приходило. Саксоном в бок и дело в шляпе. Но дядя Шура предупреждал: «Без мокряка». А так хотелось. Особенно после того, как Валерьян, вместе с Костей Кичиджи и другими верными ему капитанами, снова, явившись в трактир «Тихий грот», с порога, на весь зал крикнул:

– Привет вам с кисточкой, Ефим Наумович.

Какого труда ему стоило сдержаться, знал только Господь. Выкрутив улыбку, он поднял над головой фужер с «Мадерой».

– Цыплят по осени считают, Валерьян Казимирович.

В «Тихом гроте» все всё поняли. Завсегдатаи шалмана наверняка подумали, что поговорка Сапсана со смыслом и у него есть чем ответить барышнику, но сам то Коган знал, что это пустышка. Ничего, кроме бравады, за ней не стоит. Ничего такого, чтобы раз и навсегда, расквасило спесь с самодовольной рожи Валерьяна Казимировича, ни в голове, ни за пазухой у Ефима не было. Кроме мокряка ничего в голову не приходило.

Осенило его в ту же ночь, когда нагруженный по горло водкой и вином, на выходе из «Тихого грота», он нос к носу столкнулся с Торопыжкой. Ему сразу припомнился их первый набег на фургон, поддержавшего его Гошу Хромова и Торопыжку. Тот, испугавшись тогда Гошиных кулаков, поднял вдвое больше него тяжеленный тюк. Он единственный, кого не повязали в том последнем их деле у гостиницы. То ли он в нем не участвовал, то ли сумел смыться. На дознаниях никто его имени тоже не называл. И все эти годы, что ребята парились на нарах, Торопыжка бегал на свободе.

Все ведь шло хорошо, тоскливо вспоминая то время, думал Ефим, пока они сдуру не взяли царских гобеленов… И тут, словно, что вспыхнуло. Он, аж, забыл, где находится. Коган, воочию, прямо-таки, вживую увидел картину того, как он сделает Валерьяна…

Вернул его к жизни Торопыжка.

– Сапсанчик, подкинь малость, поиздержался,– проканючил он.

Сунув Торопыжке мятую рублевку, он приказал ему сбегать за Плутом, которого Фима привлек к своему новому делу.

– Скажи, Сапсан ждет у себя дома.

План созрел в один миг. Три рисковых хода и Валерьяна больше никогда не будет на его пути. Перво-наперво надо было взять фургон с императорским шмотьем. Они нередко шли в Питер через Одессу. Ящики и тюки, предназначенных царствующей семье, после того, давнего случая, когда Сапсанчик сотоварищи, умыкнули гобелены, теперь штамповались большим красным двуглавым орлом. Знак острастки. Трогать нельзя. Впрочем, за пару лет, что банда Сапсанчика парилась на нарах, налеты на повозки прекратились. О них даже подзабыли. Никто фургоны не сопровождал и не охранял. Надо было проследить, когда какое судно доставит поклажу с заветной меткой и там, на том же пустыре, взять его. Не все. Один-два ящика… Потом их подсунуть во двор к Валерьяну. Так, чтобы он не рюхнул и так, чтобы в ту ночь его видели в порту.