Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (II) (страница 12)

– Кто?! – отозвались из-за двери.

– Дядя Шура, мы привели Сапсанчика.

– Подождите. У меня разговор,– бросили оттуда.

Ждать пришлось чуть-ли не с полчаса. Наконец, дверь распахнулась и худенький, невысокий, кареглазый мужчина с проседью в мелких негритосских кудрях, быстрым шагом подошел к Ефиму. Отдающий холодком взгляд Козыря обшмонял его с ног до головы.

– Костью – отец, но вылитый мать,– сказал он и, упреждая удивление, проговорил:

– Я знал Уму. Настоящий был мужик. Конкретный. И Машу знаю… Красавица!..– и тут же без всякой паузы, сердито потребовал:

– Где твой хап?

Ответ Сапсанчика огорошил Козыря.

– У городового. Приказчик Пашка называл его Мартыном Азарычем.

– Как это?! – дернулся дядя Шура.

И Ефим рассказал, как повесил на палаш срезанный у фабрикантши Альбановой ридикюль. Стоявшие рядом пацаны слушали его с откровенным восхищением, обдавая его, приятной теплотой их зависти. Козырь же с каждым словом его мрачнел и темнел. Заходившие по его лицу желваки придавили восторг смеющихся корешей.

– Вон отсюда! – рыкнул на них Козырь.

И они остались один на один. Фиме сразу же стало не по себе. Глаза Козыря превратились в две острые ледышки, что резали его жалом саксона.

– Смотрю, понтишь…

– Понимаю, дядя Шура,– уважительно перебивает он.– Не умно. Хотелось покуражиться. Там, на киче, соскучился по живому делу.

Козырю явно понравилась критическая самооценка парня.

– Да, мальчик, ты тут попал впросак. Альбанов мой подельник. Я уж не говорю о том, что женушка его биксует с Плевако… Понимаю, в чужом садочке трудно разобраться, с какого деревца хап брать.

Дядь Шура, я первый день на воле. Киль на мели. В кармане ни копья.. Не фраер же, чтобы не прокрутиться? – оправдывался он.

Набежавший было на глаза Козыря ледок, тепло заискрился.

– Такое, мальчик мой, – после некоторого раздумья сказал дядя Шура.– мог сделать Сапсанчик, а ты, мил-друг, уже не Сапсанчик. Ты – Сапсан. Не чета другим. Думать надо.

В знак согласия с выговором Коган виновато понурился.

– Чем наварился то? – спросил дядя Шура.

– Вот! – и Ефим выложил из карманов все чем одарил его лопатничек фабрикантши.

Последним Коган вытащил бархатную коробочку с золотым браслетом с двумя ослепительно яркими горошинами бриллиантов.

– Если не возражаете, дядя Шура, это лично вам.

Козырь рассмеялся.

– Она купила его в моей ювелирной лавке.. Для мужа… Что ж, верну его. С одолжением.

– Остальное тоже вернете?

– Здесь все? – вместо ответа спросил он.

– Обижаете, дядя Шура.

– Ну-ну, без обид… А что в свертке?

– Маме подарки купил.

– Молодец! Хвалю!

– Там не хватает шести рубликов.

– Ерунда…

– Хотел ей еще что-нибудь из рыженького приобрести. Да тут вы позвали.

– Возьми это,– отодвинув от купюр сережки и колечко, предложил он.

– Нет, дядя Шур. Я хочу новое. Не ношенное.

– Вор-чистоплюй,– добродушно проворчал Козырь и, взяв из денег сотенную купюру, протянул ему.

– Тебе за труды. Чтобы киль на мели не скребся. И еще… Зайди в мой рыжак. От моего имени скажи приказчику, чтобы он подобрал лучший кулон с золотой цепью. Поднесешь мамаше и скажешь: дядя Шура поздравляет с выходом сына на свободу… Понял?

Фима кивнул.

– Теперь, Сапсан, о деле. Будешь со мной работать или станешь ждать Артамончика, а дожидаючись пощипывать по мелочи, чтобы снова килем да в грунт?

– Думал я об этом. Работать с вами любой вор сочтет за честь. Но… Ведь обижу Петровича.

– С Щеголем я улажу.

– Кто бы сомневался,– развел руками Коган.

– Ну что еще мешает? Выкладывай, не жмись.

Ефим действительно никак не мог подыскать слов, чтобы не задев самолюбия могущественного пахана, сказать, что он хочет.

– Не хочу размениваться на гривны,– наконец, решился он… Драть, так королеву. Вы понимаете меня, дядя Шура?

Глаза Козыря вновь превратились в холодные лезвия саксона.

– Кто сказал, что я предложу тебе шушеру? Мелочовка дядю Шуру не устраивает. Дяде Шуре нужен воротила. А как и чем ему там ворочать меня будет волновать от количества хруста, которые положат сюда,– он бьет ладонью по ассигнациям.

– Вы правильно меня поняли.

– Я всегда понимаю, как нужно,– поднятой ладонью остановил он его. – Я отдаю тебе всю контрабанду с правильными ребятками. Что-то стало уходить мимо Привоза. Много рвет Валерьян-барышник… Знаешь такого?

– Слышал.

– Теснит, паскуда, наш промысел. То есть, отныне твой промысел. Он раньше нас влез в него… Валерьян теперь твоя заноза… Решай без мокряка… Но…

Закончить мысль ему не удалось. Дверь, что находилась за занавеской приоткрылась и из нее донесся увещевающее-жалобный и очень знакомый Ефиму голос.

– Шура джан, ты совсем забыл меня. Я уходить должен.

Козырь с досадой хлопнул себя по ляжке.

– Сорок бочек извинений, капитан! – отозвался он и, схватив за руку Когана, потянул за собой. – Очень кстати. Пошли, представлю ему тебя – нового Смотрящего.

– А до меня кто был?

– Я сам… Два арбуза мне еще удержать в руках под силу, а дюжину – не слажу.

Комната оказалась вдвое больше той, где они с Козырем перетирали дело. И была богато обставлена.Человек, что позвал пахана, стоял к ним спиной у напольных часов Мозера.

– Нет худа без добра, капитан. Знаю, спешишь… Вот хочу свести тебя с моим новым смотрящим за всю контрабанду в Одессе.

И вдруг умолк. Моряк и Ефим смотрели друг на друга так, словно их обоих оглушило громом.

– Бах-хо! Фима, ты?! – просипел капитан.

– Азимушка! – воскликнул Коган, подбегая к шкиперу, о котором часто вспоминал и думал, что он со своей шхуной промышляет где-нибудь на Босфоре.