«Letroz» Вадим Смольский – Звёздный капитан (страница 11)

Фаррел принялся что-то истошно кричать по связи, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, о чём он. Корабль противника разваливался, покрываясь сеткой взрывов! Команда принялась ликовать, кто-то даже срывался с мест, чтобы выразить свою радость.

– Всем занять боевые посты! – крикнул я по связи. – Это ещё не конец!

Два других корабля и вправду словно не обратили внимания на гибель товарищей, продолжая свой путь и выпуская ракеты на предельно малой дистанции.

Третья волна встретила нас куда болезненнее первых двух. На мостике на секунду погас свет, затем всё вернулось вместе с рёвом сирен, криками и выражением паники на лицах экипажа. Я принялся просматривать отчёты о повреждениях, которые ежесекундно присылались с разных мест корабля. Ситуация была плачевная: по сути, «Небуле» разворотило весь нос, число пробоин сосчитать оказалось просто невозможно, в некоторых местах корпус вообще разошёлся по швам. Нужно было срочно действовать:

– Кереньев, возьмите людей, наденьте скафандры и займитесь повреждениями на носу. В первую очередь вытаскивайте людей, запечатывайте по пути всё, что сможете. Лютцев, смените его на зенитках. Фаррел, по соседству с вами куча дырок, берите людей и уходите, вытаскивайте по пути всех, кого сможете. Ворстон, как дела с двигателем?

– Жарко, кэп, очень. Держу его на максимуме, сколько ещё протянем не знаю, повреждений пока нет.

Это уточнение напомнило мне, что битва только начинается. Теперь мы уходили от противника, а тот нас преследовал. Вооружение моллюсков сейчас работало против них – ракеты могли нас нагнать, но на это уходило много времени, и зенитные орудия имели гораздо больше возможностей для попадания.

Однако такое положение тоже не идеально: сейчас огонь противника был направлен нам в корму. Задняя полусфера корабля – это то место, которое следует держать как можно дальше от вражеского огня. Хочешь не хочешь, а двигатели в толщу корпуса не вмуруешь.

– Капитан, – раздался встревоженный голос Лютцева, – проблема. Я сейчас на третьей зенитной батарее, мы не можем её развернуть, механизм неисправен.

Зенитные батареи находились в бронированных капсулах-башнях, способных к вращению и таким образом к ведению кругового огня практически без мертвых зон. Как и многое другое, они не были частью изначальной конструкции, и это приводило именно к таким последствиям. Конечно, в самые неудобные моменты.

– Ворстон, мы можем это исправить?

– Минутку, сейчас гляну по связи! Жень, разверни камеру чуть правее! – раздался раздражённый голос инженера, который совсем забыл про субординацию, а затем поток ругательств. – Нет, спасибо дерьмовым конструкторам этого дерьмового корыта, нужно всю дерьмовую башню снимать, менять ось и…

– Я вас понял, – прервал этот поток ругани я, – отправьте туда кого-нибудь, пускай снимут всё, что смогут, чтобы в случае повреждения других батарей у нас были запасные детали.

Не успел я договорить, как на мостик ворвался Фаррел, его форма была безнадёжно испорчена огнём, а сам он был весь в ссадинах.

– Лейтенант Джек Фаррел для продолжения службы прибыл! – вытянувшись по струнке, доложил он громким басом.

Я смерил его взглядом, не понимая такого странного воодушевления. Решив, что мой первый лейтенант испытал на себе прелести кислородного голодания и понадеявшись что это пройдёт, я усадил его в кресло контролировать работу корабельных систем и приказал быть на связи. Сам же отправился на нос, посмотреть, что от него осталось.

***

На месте всё оказалось куда хуже, чем казалось с мостика. Из-за множества пробоин катастрофически не хватало кислорода. Пришлось напялить неудобную маску и таскать с собой баллон. Энергоснабжение пострадало не меньше, поэтому и так не слишком ярко освещённые помещения были погружены в неуютный полумрак. Всё это было в условиях жуткой суматохи и постоянной толкучки. Места не хватало: из повреждённых помещений выносили раненых, убитых, ценное оборудование. Я выловил какого-то мичмана и приказал, кивая на как попало разбросанных раненых, которых подчас бросали просто на полу:

– Отнесите всех в коридоры возле рубки.

Корабельный лазарет был разрушен вместе со всем, что там находилось. Самое страшное: были уничтожены медицинские дроны и большая часть персонала – выжил единственный врач.

Мичман медицинской службы Громмар был явно не в себе. Он представлял из себя немолодого мужчину, по-видимому, взятого на службу из гражданских врачей. Небритый и не слишком опрятный и в обычное время, после произошедшей катастрофы он выглядел и вовсе ужасно: в крови, своей и не только, в разорванной в лохмотья одежде и с пустым, безумным взглядом.

Его усадили в угол того самого коридора, что раньше вёл в лазарет. То и дело медик вставал, что-то невнятно бормотал и пытался отворить дверь. К счастью, ту не только закрыли, но ещё и запечатали, иначе болтаться бы сейчас доктору в космической тьме среди своих бывших пациентов.

На меня он обратил внимание не больше, чем на происходящее вокруг него. Я был на этот счёт заранее предупреждён, поэтому явился не с пустыми руками: вскрыл по пути полевую аптечку. Когда доктор в очередной раз попытался открыть дверь, я аккуратно приставил к его шее небольшой инъектор и ввёл дозу успокоительного.

Громмар вздрогнул и замер. Я пару минут подождал, попутно пытаясь обратить его внимание на себя, но так ничего и не добился. Хмыкнув, я вколол ему ещё одну дозу. Риск был и не малый: док вполне мог упасть, забиться в анафилактическом шоке и уже не встать. Но на борту было больше пятидесяти раненых, которым требовалась срочная помощь, и я был готов пойти на какой угодно риск, желая их спасти.

К счастью, всё обошлось. Постепенно доктор Громмар пришёл в себя. Он слабо поднял руку, желая отдать приветствие и прошептал:

– Капитан…

– Рад вас видеть, док, – я изобразил самую лучшую улыбку из возможных в этой ситуации, – нам нужна ваша помощь…

– Да-да, конечно, мне нужно вернуться в лазарет, – Громмар вновь попытался открыть дверь, правда, теперь чуть более осмысленно.

– Док, лазарет уничтожен вместе со всеми медицинскими дронами. Вы сейчас, наверное, единственный человек на корабле, который хоть что-то понимает в медицине. Мы организовали временный лазарет в коридорах возле рубки, туда же отнесли все найденные медикаменты, но без человека, знающего, что делать, все, кто там сейчас страдает, – погибнут.

– Красное к красному, белое к белому, – тихо прошептал Громмар, кивнул мне и пошёл к раненым.

Проводив его взглядом и поняв, что это – лишь начало проблем, я вернулся на мостик.

***

За время моего отсутствия ситуация поменялась слабо: мы убегали, нас преследовали. Моллюски вели огонь: не слишком эффективный, но беспокоящий. Постепенно они начинали нагонять «Небулу», и чем были ближе, тем больнее становились залпы ракет.

Как выяснилось, я не учёл того факта, что три разных корабля не могут двигаться с одинаковой скоростью: быстрые подстраивались под самого медленного. Уничтожив один из них, можно было уничтожить как самый быстрый, так и наоборот. Тут нам не повезло: мы выбили именно медленный, и моллюски набирали скорость быстрее, чем я рассчитывал. До границы системы нам оставалось лететь тридцать девять минут. Тридцать девять минут боя. Что было примерно на тридцать девять минут боя больше, чем мы могли бы выдержать в текущей ситуации.

– Кто-нибудь видел Донавала? – спросил я и сам себе махнул рукой, решив, что мой адъютант где-то прячется. – Что у нас по потерям?

– Семнадцать погибших, ещё пятьдесят пропали без вести, – доложил Фаррел уже, похоже, чуть пришедший в себя. – Шестьдесят раненых.

Катастрофические цифры для «Небулы» – треть экипажа просто выбыла. Тогда как, учитывая повреждения, работы было столько, что нам даже при полной комплектации не хватало бы рук.

– По кислороду что? – мрачно спросил я.

– Пробоины по большей части заделали, осталась пара мелких. Но в трюмах пожар, и он сжирает очень много. Кереньев туда отправился минут десять назад, но связи с ним нет.

– Ясно. – Я перехватил в руках столь ненавистную кислородную маску и проверил ёмкость баллона с воздухом. – Я туда, постараюсь быть на связи. Если что, как только сможем убраться отсюда – прыгайте.

Фаррел хотел остановить меня, но я так быстро ретировался, что не оставил ему ни шанса. Прихватив по пути пару матросов, которые явно не знали, в отличие от меня, что им делать, я направился к трюму.

Не успел я пройти и пары шагов, как моё внимание привлёк человеческий силуэт, забившийся в угол и сильно дрожавший. Не сразу, но я узнал его – это был Оуэлсон, матрос, что помог мне с штурмоботом.

Он что-то держал в руках, но из-за его позы и малого количества света, понять, что именно, оказалось невозможно. Зато видно было видно, что Оуэлсона сотрясала истерика: по щекам текли слёзы, а тело буквально ходило ходуном. Губы матроса беззвучно двигались, но что именно он говорил понять было невозможно.

Когда я подошёл практически в упор, Оуэлсон поднял на меня испуганные глаза и неожиданно спокойно сказал:

– Я не успел, капитан.

Оуэлсон показал мне то, что прятал – это оказалась человеческая рука, оторванная примерно по локоть. Тошнота подступила к моему горлу. Не только из-за отвратительного зрелища, но и из-за того, что на безымянном пальце я обнаружил перстень, который видел едва ли не каждый день. Кольцо было, когда мне подавали завтрак, обед, ужин, помогали одеться или передавали какие-то предметы. Донавал принадлежал к какому-то там мелкому аристократическому роду и во многом поэтому стал моим адъютантом.