«Letroz» Вадим Смольский – Кенотаф (страница 6)

И всё же кое-что произошло. Камень на пути возник как будто из ниоткуда. Семён ещё и слишком поздно его заметил. Ему не хватило ни времени, ни опыта, чтобы среагировать. Его байдарку завертело, закрутило и в конечном счёте перевернуло.

Затем была холодная, мокрая тьма, в которой сильно не хватало воздуха. В момент, когда дышать стало совсем невозможно, воля к жизни вспыхнула ярче сверхновой. Мышцы налились невиданной, несравнимой ни с чем силой, время замедлилось, почти остановившись, а мозг заработал со скоростью квантового компьютера.

Семён не просто выбрался на крутой речной берег. Он, исходясь паром, вскочил на него из ледяной зимней воды со скоростью пули. Одним рывком преодолел несколько метров крутого песчаного откоса и оказался на самой вершине небольшого холмика.

Совершенно новым взглядом Семён взирал на мир вокруг и свои руки, налитые силой. В этот момент, в этом месте, в этом состоянии ему казалось, что он может всё. Больше не было непреодолимых преград. Именно в этот момент на свет родился Голод. Удушающий, липкий, вязкий и, конечно, неутолимый.

Вскоре, не прошло и пары минут, как ощущение силы пропало без следа, а тело стало тяжелым, неуклюжим и холодным. Мышцы одеревенели, перестав повиноваться. Мозг же превратился в ничего не соображающую ледышку.

С той поры Голод, до поры слабый и зыбкий, как сонное наваждение, уже не прекращался ни на секунду. Ни в забытье, ни в объятьях, ни во сне. Холодные пальцы зависимости стискивали горло Семёну круглые сутки, неделями напролёт. И только новая порция адреналина могла ослабить эту хватку. На какое-то время.

До поры хватало вполне обычных, лишь косвенно связанных с риском занятий. Прыжки с парашютом, скалолазание, бокс, страйкбол, прыжки с тарзанкой и всё в таком духе. Адреналиновая эйфория была всё так же сильна и позволяла ощутить себя всесильным.

Казалось, что так может продолжаться вечно – мало ли в мире дел, заставляющих кровь бурлить? Но с каждым всплеском адреналина что-то в Семёне необратимо менялось. Некая грань размывалась всё сильнее и сильнее, грозя вот-вот полностью исчезнуть.

Что что-то идёт не так Семён понял после очередного прыжка с парашютом. На него тогда наорал инструктор. Не просто так, а за нарушение правил и намеренное игнорирование команд. Семён раскрыл парашют слишком поздно. Дал гравитации «небольшой» шанс, а себе изрядную дозу адреналинчика.

Того случая хватило почти на неделю. Но затем Голод потребовал ещё больше прежнего. Если бы он был игроком в покер, то повышал бы ставки каждый раз, даже не глядя в карты. В этот момент Семён наконец понял, что надо остановиться. Он вправду хотел остановиться. Но не смог. Не хватило силы воли. Голод оказался слишком настойчив.

К тому же сократились разумные возможности утоления потребности. Люди нет-нет, а замечали происходящее. Может, не с первого раза, но со второго-третьего точно.

– Самоубийца! Психопат! Ненормальный! – кричали на него после очередной «выходки».

После очередного промедления с парашютом Семёну прямо сказали: больше его не возьмёт прыгать ни один аэроклуб. Так оно и случилось.

Страйкбольные команды отказывались с ним играть. Секция по боксу запретила ему участвовать в боях, а потом и просто появляться в зале. Байдарочные клубы не отвечали на запросы. Даже владельцы тарзанок откуда-то прознали о происходящем.

Тогда Семён стал искать «острых ощущений» в бытовой жизни. Однако уличные драки, воровство или наркомания редко заканчивались удовлетворяющей запросы Голода порцией адреналина. Куда чаще его ожидала полиция, слёзы матери, красное от гнева лицо отца.

К тому моменту жизнь Семёна лежала в руинах. Его отчислили из училища. Семья, истратив много нервных клеток, сдалась и отреклась от сына. Друзья боялись его. Девушки игнорировали. Деньги отсутствовали. Работы было не найти, ведь обычное состояние Семёна мало чем отличалось от сильнейшего отходняка.

Голод никуда не уходил, ни на секунду. Впрочем, иногда удавалось сдерживаться месяц или даже больше. Это, конечно же, никак не помогало, только выматывало ещё сильнее и делало последующий срыв более фатальным.

Самый долгий период воздержания у Семёна случился, когда он загремел в психушку. Тамошние «доктора» уверяли, что помогут, что всё будет хорошо. Но стало только хуже.

После психушки и сгнивших от тамошних лекарств мозгов, у Семёна появились «провалы». Он сам не знал, что с ним происходит в такие моменты. «Провалы» длились когда как – час, минуту или даже день. Самые разные картины представали перед его взором после. Бомжи, свалки, полиция. Один раз была картинная галерея. Кажется, Семён тогда в ней переночевал.

Чаще всего он, конечно, оказывался в компании таких же пережёванных и выплюнутых жизнью субъектов. Это были существа, являвшиеся людьми лишь по происхождению. Когда-то давно, в другой жизни, когда они ещё не начали своё падение на дно.

Столичный бомж на фоне этих существ выглядел сущим интеллигентом и невинным агнцем одновременно. Чтобы опуститься на такое дно, требовалась невероятная воля к жизни. Такая воля к жизни, в свою очередь, отвергала мораль, этику и всё остальное «человеческое».

Маньяки, каннибалы, живодеры, сектанты и просто сумасшедшие – вот кто были соседями Семёна. Они не столько держались вместе, сколько вынужденно оказывались рядом, будучи поставленными социумом и законом в один ряд, будто некая стая. Приговоренные к смерти без права на обжалование.

Семён мог лишь надеяться, что однажды Голод чуть-чуть поутихнет. Но он не утихал и не слабел. Никогда не прекращался. Теперь же, в текущей жизненной обстановке, его было почти невозможно утолить.

***

В очередной раз придя в себя посреди смутно знакомой помойки, грязный, весь в ссадинах, с красными глазами и множественными следами уколов на руках, Семён неожиданно наткнулся на подлинное сокровище.

Конечно, сейчас критерий ценности для него сильно снизился. Но в тот день Семён среди гниющего и ржавеющего мусора и вправду отыскал нечто, от чего у него затряслись в предвкушении руки. Систему тросов и подвязок, которые он воочию видел сотни раз. Это была тарзанка.

Отравленный всем, чем только можно, мозг, вожделеющий адреналина, соображал на диво быстро. Семён не в первый раз оказывался в этом месте. Рядом со стихийной помойкой находился достаточно высокий железнодорожный мост. Ранее утро позволяло осуществить давнюю мечту, не опасаясь быть замеченным и остановленным. Голод в предвкушении пиршества поутих. Ослабил хватку.

И всё равно Семён торопился. Не осматривая тарзанку, не выбирая место, он кое-как закрепил трос на ограде моста и на себе. Именно в этот момент Голод стал невыносим. Настолько, что Семён прыгнул с разбега без всяких раздумий и опасений.

Земля кувырком приближалась. За спиной что-то с треском щелкнуло. Трос не выдержал не то что веса Семёна, а своего собственного. Мимолётное ощущение адреналиновой эйфории. Сила на вершине мира. Столкновение с чем-то твёрдым. Мерзкий хруст. Сильная боль. Кровь. Смерть. Тьма.

***

Велико заблуждение, что после такого ничего больше не происходит. Однако умершего человека ждёт его последняя встреча. Во всяком случае для большинства она последняя.

Усталая, как будто заработавшаяся девушка в бесцветном балахоне сказала:

– Мне жаль, – её фраза была полна невыносимой скуки.

– Кто ты? – спросил Семён, осматриваясь.

Они находились всё там же – у подножия моста прямо посреди проезжей части. У ног Семёна лежала некая кровавая кипа, которую он по наитию решил не рассматривать в деталях.

– Меня зовут Карен, – представилась девушка, пожирая его серыми глазами. – Чаще всего я провожаю людей из одного мира в другой.

Эта оговорка не укрылась от Семёна. Он вообще соображал сейчас не в пример трезво. Как будто его разум не просто очистили, но ещё и ускорили.

– Я умер?

– Это сложный вопрос, – лукаво ответила Карен.

Было видно, что она могла, при наличии соответствующего желания, ответить иначе. Конкретнее или, наоборот, что называется, «напустить дыму». Но предпочла именно такую формулировку.

– Почему он сложный?

Девушка кивнула, как будто с признательностью или же выставляя высокий балл за сообразительность.

– Потому что на него есть очень много ответов. И большинство из них, при всей кажущейся простоте, ошибочны.

– А правильный невозможно объяснить?

– Сложно, – ещё раз кивнув, педантично поправила Карен. – В данный момент.

– То есть я не умер? Если подбивать итог.

– Ты умер, – безжалостно констатировала девушка, кивая вниз, ему под ноги. – У большинства это приводит к малосодержательному разговору со мной и встрече с…

Она щёлкнула пальцами, и подле них, прямо посреди проезжей части, появилась деревянная дверь.

– Ею. Можешь коснуться. – Со страшной, бесчеловечной издёвкой она добавила: – Ощути то, что утратил.

– «Утратил», но…

Семён, повинуясь некому очень глубинному инстинкту, не только не попытался коснуться двери, но и сделал шаг назад. Прочь от неё. При всей своей внешней заурядности эта дверь со слегка облупившейся краской и простой пластиковой ручкой была самым страшным, что видел Семён за свою жизнь. По-настоящему жутким.

– Это сложный вопрос, – в голосе Карен появилась язвительность, – и я предпочту, чтобы на него отвечал тот, кто поспособствовал его появлению на свет.