Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 92)
На Сирила редко находило желание спать после ужина, но иногда такое случалось, как, например, в тот день. Это отнюдь не означало, что он будет хорошо спать ночью – скорее наоборот, – и Сирил, как мог, пытался бороться с преждевременной сонливостью. Но все равно клевал носом, а если клал голову на спинку кресла, в его сознание вторгался вихрь разрозненных картин и впечатлений, никак не связанных с действительностью. Раз-другой мистер Сноу, возвращаясь после своего ночного обхода, заставал его спящим, к вящему неудовольствию Сирила: он терпеть не мог, когда его заставали врасплох, с неподготовленным лицом. Мало ли какие интимные мысли оно может явить случайному свидетелю! И эта опасность была реальна и неизбежна, поскольку время близилось к одиннадцати – теперь в любой момент мог раздаться стук в дверь, предшествующий появлению мистера Сноу. И вот стук раздался – даже громче обычного, как показалось Сирилу. Довольный своей бдительностью, он произнес:
– Войдите!
К его удивлению, никто не вошел. Это было совершенно необычно, поскольку мистер Сноу никогда не ждал повторного разрешения.
– Войдите, – повторил Сирил.
Теперь он услышал звук открываемой двери и шагов за ширмой и приготовил улыбку, которой всегда встречал мистера Сноу.
Но человек, нависший над ним, не был мистером Сноу. Это был незнакомец, здоровяк с красным, мясистым лицом и глазами черными, как и его усы, скрывавшие губы. После секундного молчания незнакомец произнес:
– Добрый вечер.
– Добрый вечер, – отозвался Сирил и неловко поднялся на ноги.
– Вы сказали, что можно войти, вот я и вошел, – объяснил незнакомец. – Надеюсь, я не помешал?
– Нет, конечно, – ответил Сирил. – Но… но… – Он не знал, что сказать, поэтому произнес: – Пожалуйста, садитесь.
Незнакомец опустился на самый дальний из трех стульев, а Сирил вернулся в свое кресло.
– Я пришел кое-что поискать, – продолжал незнакомец, – вот зачем я здесь. И я подумал, что вы, возможно, поможете мне найти эту вещь. Я вижу, пташки улетели.
– Если вы о Тримблах… – начал Сирил.
– Да, о них, – перебил его незнакомец. – В их комнатах было кое-что, принадлежащее мне, и я хочу это вернуть.
– Что именно? – спросил Сирил.
– Этого мне не позволено говорить.
– Тогда, боюсь, я не смогу помочь вам, – сказал Сирил. – Они съехали несколько недель назад и забрали все свои вещи.
Незнакомец кивнул.
– Но то, что я ищу, может еще быть здесь, – предположил он. – Разве вы никогда не чувствовали, что здесь что-то есть и оно ждет, чтобы его нашли?
– Если бы вы сказали мне, что это…
– Нет, этого я сказать не могу. Но скажу вам другое. Скажу, что я могу. Я могу поселиться в этих ваших пустующих комнатах и тогда, вероятно, найду то, что ищу. Вы ведь сдаете комнаты?
– Нет, – ответил Сирил.
– Но вы сдавали их Тримблам.
– Да, и жалею об этом.
– Вы увидите, я жилец тихий, мистер…
– Хатчинсон.
– Вы увидите, я жилец тихий, мистер Хатчинсон. Меня будет почти не видно и не слышно. Я не доставлю вам ни малейших хлопот…
– Я же вам говорю, что не хочу сдавать комнаты, – повторил Сирил.
Но тот тип все долдонил свое, словно не слыша.
– Есть и другие, конечно.
– Другие?
– Да, всего нас семеро, но мы уместимся.
– Разве я вам не сказал, что не хочу сдавать комнаты? – выкрикнул Сирил, кипя негодованием.
– Да, но вам бы лучше подумать как следует и впустить нас, раз уж вы все равно от нас не отделаетесь.
– Я от вас не отделаюсь? – повторил Сирил, уставившись на незнакомца. – Сейчас посмотрим, как я от вас не отделаюсь! – И он вскочил на ноги.
Незнакомец тоже встал – здоровый, коренастый, неподвижный, самый тяжелый предмет во всей комнате. Но когда Сирил бросился на него, незнакомец исчез, растворился черным дымом, сквозь который прошли руки Сирила.
Когда Сирил очнулся, он по-прежнему сидел в кресле, и его разум бурлил тревожными мыслями. Кто это был? Куда он делся? А он сам… потерял сознание? Или заснул? Он взглянул на часы. Почти четверть двенадцатого. Почему не пришел мистер Сноу? С ним что-то случилось? Не пойти ли его поискать?
– Мистер Сноу! Мистер Сноу!
Звать бесполезно: где бы он ни был – у себя наверху или внизу, в пустых комнатах, – он все равно не услышит. Их разделяет слишком много дверей и лестниц. Если с мистером Сноу что-то случилось, виноват будет Сирил, который позволил ему подвергать себя риску – пожилому человеку, вооруженному одним лишь фонарем. А что если его вообще нет дома? Что если он увидел что-то из окна и вышел на улицу? Тогда Сирил остался один во всем доме, и некому будет его защитить.
Поэтому, когда раздался стук, он не сразу ответил, не зная, кто это. А когда оказалось, что это мистер Сноу, с его тонким, выразительным лицом и пристальным взглядом, Сирил с трудом смог сдержать радостный возглас. Он принялся трясти руку садовника и чуть ли не расцеловал его в обе щеки. Все вернулось в норму! Норма, может быть, и скучна, но как она хороша применительно к температуре или душевному равновесию! Он снова в норме, в ней, родимой, в самой что ни на есть нормальной.
– Я не зашел раньше, сэр, – сказал мистер Сноу, как бы извиняясь, – потому что услышал, что у вас гость.
– Гость, мистер Сноу?
– Да, сэр, я слышал, вы с кем-то говорили.
Сирил замолчал, потом сказал:
– Вы слышали, как я с кем-то разговаривал, но слышали ли вы, как этот кто-то мне отвечал?
– Не могу сказать, сэр, – тон мистера Сноу выдал легкую обиду. – Я услышал ваш голос, сэр, и потом, разумеется, не прислушивался. Я подумал, кто-то решил вас навестить.
– Но разве входная дверь не заперта?
– Нет, сэр. Та, что внизу, не заперта, потому что я еще не обошел пустые комнаты. Я вообще-то вошел из сада, через дверь этих самых… Ну, вы поняли. – Мистер Сноу называл Тримблов не иначе, как «эти самые».
– Вы никого не видели в саду?
– Что ж, сэр, может статься, и видел какой-то неясный силуэт, не стану утверждать, но вы же знаете, какая сейчас темень, ничего не разберешь. Я зажег фонарь, потому что осторожность никогда не повредит, но чтобы увидел именно человека, этого не скажу. А вы подумали, это мог быть ваш гость, сэр?
– Да… Нет… Я…
– Так или иначе, – уверенно проговорил мистер Сноу, – рад вам доложить, что все на местах, все в порядке. Доброй ночи, сэр. – И, козырнув ему, мистер Сноу отбыл.
Все не на местах и в порядке – да, все на местах и не в порядке – да, но на местах и в порядке – нет. Эти два понятия были взаимоисключающими. При всей несомненной наблюдательности мистера Сноу, при всей остроте его старых глаз, определенные вещи находились вне пределов его зрения, даже если его слух что-то улавливал. Он мог не увидеть того, что там было, и будет несправедливо подвергать его такому риску в будущем. Выждав приличное время после ухода садовника, Сирил взял фонарь, который тот оставил на столе в передней, и принялся беззвучно спускаться по лестнице – безликой ищущей фигурой, неразличимой в свете фонаря, неведомой ни для кого.
Не
Миссис Картерет принимает[100]
В социальном отношении великие города Италии, если смотреть на них глазами Пруста, невозможно сравнить ни с каким городом Англии. В Англии начала двадцатого века и даже позже иерархическое разделение сохранялось лишь потому, что каждый город или городок жил своей отдельной жизнью и, чтобы туда попасть, нужно было проделать долгое, трудное и нередко опасное путешествие в двуколке или повозке.
В таких городках существовали ранги, регалии и членства, и всякий новоприбывший, будь то доктор, стряпчий, фермер или кто-нибудь, не имеющий прямого отношения к «ремеслу», первым делом подвергался пристальному рассмотрению, прежде чем его допускали в какой-либо клуб – общественный, теннисный, крикетный, – в ложу каменщиков или корпус лесничих, словом, в любую организацию, в которые люди объединяются, чтобы признавать своих и не признавать чужих.
Это кажется крайним снобизмом, но в действительности все было не так: в маленьких городках жители, конечно же, знали друг друга и держались запанибрата. Не было профсоюзов, плотник довольствовался тем, что он плотник, и не ощущал ущербности или зависти при разговоре с одетым в белое, покачивающим ракеткой теннисистом – возможно, принятым в клуб лишь недавно. Существовала своего рода демократия, в основе которой лежали добрососедские отношения и внутренняя раскрепощенность. Но затем появились автомобили, и провели социальное разграничение по денежному признаку, выражавшемуся в том, что человек вместе со своим семейством может спокойно переместиться из одного скучного городка в другой, еще более унылый, и былая местечковая демократия с ее вековыми устоями начала отступать.
Не так обстоит ситуация в больших и даже не очень больших городах Италии. Итальянскую буржуазию отличало – и, судя по всему, отличает до сих пор – социальное соперничество, борьба за должности, интриганство – другими словами, стремление утереть нос соседям (хотя надо заметить, что большинство стран латинской культуры, даже если их режимы не назовешь демократичными, в общественной жизни более демократичны, чем старая добрая Англия, и это верно в отношении всех общественных классов). У них отсутствует общая лексика, лингва франка, что особенно заметно в Венеции, где очень немногие представители аристократии говорят на диалекте