Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 94)

– Мы так рады вас видеть, – говорил он, и его губы кривились в типичном для него намеке на улыбку. – Венеция теперь так опустела, все поумирали или разъехались – дорогие Гогенло, и леди Малкольм, и миссис Фронтишам, – так что некому было вас встретить, увы!

И в течение нескольких минут вводили еще пятерых гостей с самыми громкими именами. Они оглядывались по сторонам – невозможно было не оглядываться: все в городе знали, как много Картереты вложили в свой дом, – и следовали за миссис Картерет и ее бледно-голубым шелковым жабо (оно защищало ее от жары или холода?) в столовую, где для начала им предлагали аперитивы. Порции были мизерными, но сам коктейль, право же, изумительным, и как-то раз я спросил у мистера Картерета рецепт. Он выдержал достаточно долгую паузу, чтобы я почувствовал, что допустил gaffe[110], а затем сказал:

– Пожалуйста, не обижайтесь, но я думаю, люди могли бы… могли бы пойти разговоры, если бы два англичанина в Венеции подавали один и тот же коктейль. Ох, ну-ну-ну-ну-ну!

Мне пришлось удовольствоваться этим ответом – вкупе с коктейлем, – хотя англичанином мистер Картерет стал совсем недавно, сменив гражданство по сугубо личным причинам, а жена последовала его примеру.

Все комнаты в доме имели низкие для венецианских интерьеров потолки, но в столовой Картеретов потолок был украшен фресками Тьеполо, на которые невозможно было не смотреть – так низко они нависали над головами. На фресках изображалось чье-то прославление – возможно, предвидение миссис Картерет? – с ликующими ангелами, святыми и putti[111].

Миссис Картерет не нравилось, когда кто-то делал восторженное замечание насчет потолка, как не нравилось ей и отсутствие таких замечаний. Ей вообще было трудно угодить.

Блюда сменялись одно за другим, еда была превосходной, обслуживание – выше всяких похвал. Но под конец миссис Картерет могла заметить:

– Боюсь, угощение у нас довольно скромное… Поварихе нездоровится, с ней такое бывает… ужасно досадно… так что приходится полагаться на кухарку.

Вероятно, в этом проявлялось несколько нездоровое и неосознанное желание Анны (урожденной Ханны) держать планку повыше, чего бы она ни касалась, и этим объяснялось ее столь критичное отношение к миру. Живя в своей башне из слоновой кости, она могла себе это позволить – во всех смыслах. Такой-то был зауряден (она не боялась использовать это слово), такая-то была дурой, такой-то – уродом, такая-то не говорила по-французски, и, самое страшное, такой-то не был ей рекомендован.

Анафема! Долой их, и пусть мир станет чище, по понятиям Картеретов. В провинциальной Венеции (хотя миссис Картерет не считала ее таковой) ей было проще дать окружающим почувствовать свою значимость, чем в европейских столицах. Так, когда одна хорошо известная пара, имевшая неофициальные отношения, но получившая рекомендательное письмо к миссис Картерет, осведомилась, в какой день ей будет удобно их принять, она ответила: «Ни в какой».

Она могла дать по носу кому угодно (возможно, вам тоже досталось бы), кроме нескольких личностей, удовлетворявших ее строгим критериям того, что есть comme il faut[112], но даже эти немногие могли запросто впасть в немилость. Мне вспоминается такой случай. Одна знакомая, имевшая все основания наслаждаться обществом миссис Картерет, появилась за ужином в платье несколько decollete[113] (сейчас его бы таким не назвали), и миссис Картерет – суровая туча омрачила пересеченную местность ее лица – встала и попросила гостью накинуть шаль. Больше ее не принимали, как бы ей этого ни хотелось.

Приемы, приемы! Сама миссис Картерет вначале была последовательницей иудаизма, затем перешла в англиканство и наконец сделалась прихожанкой Римско-католической церкви. Столько конфессий приняли ее в свои ряды, и это ей весьма льстило. В ближайшем будущем больше никаких приемов не предвиделось, за исключением приема у Папы.

А тем временем она играла роль радушной хозяйки, принимавшей гостей, будучи на деле живым камнем преткновения.

«Procul. О procul este, profani»[114].

Непосвященных плебеев сюда не пускали – им не дано было достичь тех высот посвящения, каких достигла она.

Она поднималась на ноги – с заметным усилием, нисколько не напоминая Венеру, выходящую из пенных волн, – и говорила, опираясь на хрупкую руку мужа:

– Кофе мы пьем в гостиной.

Гостиная стоила того, чтобы на нее посмотреть, – это была самая красивая комната в доме и, по мнению многих, во всей Венеции. Она простиралась на всю ширину здания и выходила с одной стороны на длинный серповидный изгиб Фондамента-Нуове, со стройной кампанилой[115] церкви Сан-Франческо-делла-Винья посередине, а с другой – на Лагуна Морта, с печальным, но восхитительным кладбищем Сан-Микеле, и Мурано с Бурано где-то вдалеке.

– У вас стынет кофе, – говорила миссис Картерет гостям, прижимавшим носы к окнам.

При этих словах они поворачивались лицом к комнате, выкрашенной голубой краской неописуемого оттенка, одновременно темной и светлой, как переменчивая синева итальянских небес, идеально оттенявшей изысканные гобелены и китайские драпировки на стенах.

Иногда, когда кофе и ликеры уже были допиты, миссис Картерет говорила:

– Не желаете ли прогуляться по саду?

Так Бог мог бы позвать на прогулку по Эдему. И гости, уже ошеломленные пьянящими изысками дома, спускались за миссис Картерет, осторожно ступавшей по лестнице, в сад. Она вела за собой гостей, одетая в бежевое или что-нибудь в этом роде с вкраплением розового – невзирая на свои габариты, она предпочитала светлые тона. Кто-то сказал о ней (автора мне установить не удалось): «Она обладает чудовищной привлекательностью слоновьего гузна».

Когда мы достигали фонтана (Сансовино? Палладио?), отмечавшего центр сада, она говорила:

– Я не думаю, что вам захочется идти дальше. Там только sandole и bragozze[116], рыбаки со своим уловом. Вряд ли на это стоит смотреть. – А иногда добавляла: – У нас есть садовник, но цветов в саду мало. Итальянцы к цветам равнодушны. Если укажете им на розу и спросите, что это, они скажут: «È un fiore» – «Цветок». Больше они ничего не знают.

К тому времени всем уже было пора расходиться, хотя в Италии обеды в гостях, с непременными посиделками после трапезы, продолжаются как минимум два часа, прежде чем можно уйти, не нарушая приличий.

Я так и не выяснил, как Картереты приобрели палаццо Контарини-даль-Моло. Должно быть, в то время в Венеции дома были дешевле, чем сейчас. К тому же этот дом находился в стороне от обычных городских маршрутов: оттуда, где жил я, на другой, солнечной стороне Венеции, дорога до Картеретов занимала полчаса, пешком или в гондоле.

Я уверен, что дом приглядел Джеймс Картерет: у него был наметанный глаз художника, а связь палаццо с семейством Контарини, когда-то им владевшим, несомненно, расположила его особенно. В настоящее время Контарини, из которых вышло семь дожей против шести из Мочениго, практически вымерли. Последний член их семейства, приходя на званые вечера, требовал привилегии являться последним.

«Вся Венеция, – говорил он, – мой дом».

Картереты были первостатейными снобами: он – в силу рождения, она – в силу общественного положения. Изначально он звался Картером и происходил из уважаемой новоанглийской семьи. Но он посчитал такую фамилию недостаточно импозантной и, перебравшись в Венецию, присовокупил в конце «ет», став Картеретом, тезкой знаменитого английского политика. Со временем он убедил себя и стал пытаться убеждать других, что был побочным отпрыском тех самых Картеретов, просто убравшим то самое «ет» из уважения к демократическому духу Новой Англии. Англо-американская колония в Венеции, или то, что от нее осталось, вместе с некоторыми итальянцами, знавшими Картеретов, отпускали шутки на этот счет: «Картер-et, et quoi?»[117] или «Картер-et cetera, et cetera»[118]. Его жена, урожденная Ханна Филькенштайн, взяла с него пример и поменяла имя на Анну, что также стало предметом соленых шуток в избранных кругах Венеции.

«Дорогая, ты решила отпустить „х“ погулять? Ханне хана».

Но ни одна из этих колкостей не задевала Картеретов, пребывавших под защитой денег и красоты, купленной и созданной ими для себя, красоты, окружавшей их со всех сторон и услаждавшей их взоры, равно как и взоры гостей, прибывавших в Венецию с рекомендательными письмами и принимаемых Анной Картерет с различной степенью благосклонности. Я сам никогда не был бы допущен в эти священные пределы, если бы не мой спутник, имевший рекомендательное письмо вдобавок к известной фамилии, в результате чего мы получили визитную карточку с приглашением на ланч – изящный оттиск красивым шрифтом с почти неразборчивой подписью от руки: «М-р Джеймс Картерет». Нас, похоже, признали достойными, по крайней мере, признали достойным моего спутника, но, когда через несколько лет он перестал наезжать в Венецию, миссис Картерет не лишила меня своей милости (не путать с милостыней), за исключением отдельных случаев.

Я завел привычку обедать у себя в гондоле в лагуне – пикник на волнах, просто чудо! – и, будучи молодым или относительно молодым, не хотел лишать себя этого удовольствия. Но миссис Картерет, будучи старой или относительно старой, предпочитала приглашать гостей на обед, а не на ужин. «À mon âge[119], – говорила она, ибо в те времена французский язык обладал особым шармом, недоступным английскому, – я предпочитаю обеды ужинам». И я до сих пор глубоко сожалею, что не всегда принимал ее приглашения. Что такого прекрасного было в моих пикниках на волнах, у какого-нибудь унылого безлюдного острова, когда я мог бы обедать в обществе миссис Картерет и ее гостей (не скажу, чтобы я выделял кого-то конкретно) под мелодичный плеск фонтана Палладио? Она, как и я, любила обедать на свежем воздухе, и горячая еда появлялась из дома, словно по волшебству.