Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 93)

Но я хотел сказать вот что: положение привилегированного класса в Италии, класса, который был близок Прусту, отличается от английского своим преимущественно городским, а не сельским бытом. Великие семейства Италии – Колонна, Орсини, Каэтани, Медичи, Сфорца, Эсте, Гонзага, Контарини и Мочениго – владели и, несомненно, все еще владеют обширными загородными поместьями, но центром их жизни, их point d'appui[102], всегда был город, облюбованный ими и подчиненный их власти.

В Англии благородные семейства редко проживают в городах или графствах, давших имя их титулу. Герцог Норфолкский не живет в Норфолке, герцог Девонширский не живет в Девоншире, герцог Бедфордский не живет в Бедфорде. Герцог Нортумберлендский живет в Нортумберленде, но Нортумберленд большой, и мало кто знает, что родовой замок герцога располагается в Алнике.

В то время, о котором я здесь пишу, то есть примерно полвека между 1890 и 1940 годами, во многих городах Италии – главным образом в Риме, Флоренции и Венеции – англичане, эмигранты или полуэмигранты, образовали диаспоры на родственных началах. Были и такие, кто забирались дальше, но для многих англичан, особенно с утонченными эстетическими вкусами, соблазны Италии были непреодолимы.

«Открой мое сердце – одно только слово прочтешь там: Италия», – писал Роберт Браунинг, и множество его соотечественников разделяли это нежное чувство. Казалось, его разделяли и сами итальянцы, от мала до велика. Между двумя этими нациями существовала неподдельная симпатия, имевшая в своей основе нечто большее, чем взаимную выгоду. Я вспоминаю, как мой гондольер сказал мне, когда отношения между нашими странами осложнились из-за санкций: «Было время, когда англичанин в Венеции был королем». Но это случилось намного позже.

Возвращаясь к более ранним годам и заимствуя (насколько это нам под силу!) прустовский взгляд представителя «высшего общества» с его неподражаемыми манерами, скажем так: одно время в Венеции существовала англо-американская колония, населявшая прекрасные дома. Эти люди чурались и всячески сторонились денежных мешков, наводнивших Венецию после Первой мировой войны, этой космополитической толпы, которая носилась по Лидо, шумела на Пьяцца и в определенный день, диктуемый модой, перебиралась в полном составе в отель на озере Комо. Итальянцы называли этих весьма шумных эмигрантов settembrini[103] и приписывали им всевозможные бесчинства и сумасбродства.

Так случилось, что этот послевоенный наплыв в Венецию совпал с уходом из города, хотя и по другой причине, более старой и крепкой иностранной колонии. Одни поумирали, другие разъехались, и в их числе – несколько изысканных леди, титулованных и просто светских львиц, для которых Венеция стала вторым домом, – а вместе с ними уехали многие именитые литераторы, включая иностранцев, таких как Генри Джеймс и даже последний (во всех смыслах слова) барон Корво, кусавший руку, его кормящую и снабжающую деньгами.

Не следует считать, что итальянцы, владевшие Венецией, были в это время социально бездеятельны, но у них не было традиции гостеприимства, разве только по отношению к своим соотечественникам. Они переняли гостеприимство от жадных до гостей forestieri[104], но не всегда отвечали им тем же. У них, впрочем, была королева, задававшая тон светской жизни, известная своей красотой и, как говорили, особым расположением короля, но ей больше нравилось играть в бридж, чем развлекать игроков за ужином.

Англо-американская колония, хоть и понесла досадные потери в силе, численности и деньгах, сплотила ряды и по-прежнему оставалась единственной прослойкой венецианского сообщества, обращавшейся к друзьям – как венецианцам, так и иностранцам – со словами: «Вы придете ко мне на чай?»

Теперь в этом узком и продолжавшем сужаться кругу единовластно царили мистер и миссис Картерет. Они обосновались в Венеции на излете девятнадцатого века. Что побудило их к такому шагу, мне неведомо. Он был американцем из Новой Англии, носившим прежде фамилию Картер, она была еврейкой по имени Ханна Филькенштайн, из Нью-Йорка, и ее семья (они были банкирами) стала, как говорили – и это подтверждали даже те, кто не питал симпатии к миссис Картерет, – первой еврейской семьей, принятой в высшем обществе Нью-Йорка. Принятой «в четыре сотни»[105].

«Меня бы здесь не было, – сказала она как-то раз, – если бы не мои нью-йоркские трущобы».

Каким образом познакомились Джеймс Картерет и Ханна Филькенштайн, оставалось загадкой, как и их женитьба. Поговаривали, конечно, что он женился на ней из-за денег, но он не испытывал недостатка в деньгах. Он был низкорослым, весьма chetif[106], усатым (его жена как-то раз мне сказала: «У мужчины определенно должны быть усы»), держался с некоторой нервозностью и смеялся фальцетом. «Ой, ну-ну-ну», – говорил он после всякой ремарки, своей собственной или чьей-то еще, в которой имелся малейший намек на юмор, словно полноценный смех был выше его сил.

Он был, что называется, petit maître[107]. Имея изысканный вкус и талант к живописи, он одно время писал картины в стиле Сарджента, но, женившись, отложил кисть. А в ответ на укоры друзей отвечал: «Я оставил живопись, когда стал вращаться в кругах богатых и сильных мира сего».

Жена не имела такого таланта, но она была очень образованной женщиной и говорила по-французски и по-итальянски (и, вероятно, по-немецки), довольно медленно – что, впрочем, было ей свойственно и в родной речи, – но вполне правильно. Кроме того, она много читала, хотя не всегда это признавала.

Чета Картерет поселилась в палаццо Контарини-даль-Моло; его нельзя было назвать типичным венецианским палаццо, но из него открывался вид, прекрасней которого не найти во всей Венеции, а может, и в целом мире. Расположенный на северной стороне, дворец выходит окнами на внутренний изгиб Фондамента-Нуове в Лагуна Морта, левее расположено кладбище Сан-Микеле (слишком прекрасное, чтобы считать его кладбищем), а за ним лежат Мурано и Бурано. Имевшие глаза могли видеть то же, что видел Гварди, особенно любивший эти места.

Но прекрасные виды были не единственным достоинством палаццо Контарини-даль-Моло. Там имелся свой сад. В Венеции не так много садов, и этот соперничал по размерам с одним садом на Джудекке, но по красоте ему не было равных. Его спроектировал то ли Палладио, то ли Сансовино – память меня подводит, – и он простирался на пару сотен ярдов, огибая лагуну и упираясь правым углом в тускло-красное здание – Казино-дельи-Спирити. Говорили, что там водятся привидения, откуда и взялось название. Также говорили, что когда-то там располагалась студия Тициана, но зайти внутрь никого никогда не приглашали. Кое-кто говорил, что там голые стены и не на что смотреть.

Однако из множества красот, которыми славился дворец, величайшим и, так сказать, ключевым сокровищем, очаровывавшим всех словно по мановению волшебной палочки, был сам дворец. Не снаружи – внешне он не походил на типичный венецианский палаццо, возносящийся ввысь в кружевах орнамента и прочих декоративных элементов, снаружи это было приземистое и невзрачное здание, так что его можно было принять за склад или даже работный дом. О, как он теперешний отличался от прежнего! «C'erano tante famiglie, tante, tante»[108], – сказал мой гондольер обо всех, кто населял этот дворец до того, как появился мистер Картерет и вытряхнул их на улицу. Он разглядел скрытые возможности и завладел этим зданием, чтобы преобразить его в прекрасное видение, каковым оно и стало.

Мой гондольер, очевидно, сочувствовал этому tantissime famiglie[109], выселенных Картеретами, но сильный всегда прав, и для многих итальянцев, как высокородных, так и простолюдинов, эта мораль непререкаема. Воля Картеретов возобладала, а другим, обделенным судьбой (судьба есть судьба, а судьбу итальянцы уважают), приходилось самим о себе позаботиться.

Вот так и случилось, что палаццо Контарини-даль-Моло, который раньше населяли в неописуемом убожестве tantissime famiglie, теперь занимали, утопая в роскоши, два человека с приличествовавшей их положению прислугой.

Как только гостя впускал дворецкий (бывший также первым гондольером Картеретов, однако настолько преображаемый черной формой, что никто из случайных людей не мог бы его узнать), все менялось. Казалось, дворецкий служил привратником в церкви: так торжественно и почтительно было его обхождение, а поступь по лестнице, отнюдь не поражавшей своим видом, так медлительна и беззвучна, словно он ступал по святой земле.

Но, едва открывалась дверь передней, гости замирали от восторга. Что за видение красоты, укрощенной и защищенной от грубого вторжения солнечных лучей рюшевыми жалюзи медового цвета, приспущенными наполовину! Из глубины этих лучезарных сумерек возникала миссис Картерет, нередко в широкополой соломенной шляпе, затенявшей верхнюю часть лица.

– Ах, это вы! – восклицала она с легким удивлением (ей вообще было свойственно непреходящее удивление). – Я вас почти не ждала, но вы пришли! Я уж боялась, вас задержат другие обязательства, как в тот раз, вы помните?

Смущенный гость пытался вспомнить случай, когда он подвел миссис Картерет, но тщетно, и в этот момент ему на помощь приходил мистер Картерет, почти незаметный в тени округлой фигуры и объемной шляпы своей супруги.