Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 96)

Меня оскорбил ее отказ во второй раз принять моих родителей на таком нелепом, псевдометеорологическом основании, но мне следовало бы лучше знать ее характер, так что это была в большей степени моя вина.

Возможно, дело было в нездоровом и неосознанном желании Анны (Ханны) соответствовать неким стандартам, что заставляло ее смотреть на мир столь критично. Живя в своей башне из слоновой кости, она могла себе это позволить, во всех смыслах.

Мне вспоминается еще один случай. Ко мне в гости приехала моя давняя подруга, с которой миссис Картерет также была знакома довольно продолжительное время. Она держала салон в своем прекрасном доме в Челси, куда были рады получить приглашение не только люди в возрасте, но и молодежь.

Когда я спросил миссис Картерет, могу ли я привести с собой мою (и ее) давнюю подругу, она насупила брови. «Боадицея Юга, – сказала она, – едва ли сможет принять у себя Мессалину Севера». И добавила на полтона ниже, чуть прикрыв глаза: «Вы знаете, как быстро расходятся новости в Венеции. Когда я сообщила моей дорогой Марии, что на ужин может прийти дочь знаменитого епископа, она спросила: „Но, синьора, разве у епископа может быть дочь?“ „Здесь она не останется, – сказала миссис Картерет, чтобы окончательно прояснить свою позицию, – она поживет у друзей, которых вы знаете (моего имени она не назвала). Не нам судить. Конечно, еретики имеют взгляды, отличные от наших, но многие из них люди хорошие, то есть, в их собственном понимании, так что в пятницу (нет, не в пятницу, у нас это постный день) у нас будет…“» Далее последовал долгий перечень продуктов, дозволенных церковью.

Но не следует думать, что мистер и миссис Картерет удовлетворяли свои романтические порывы, принимая более важных визитеров и (что доставляло им, пожалуй, даже больше удовольствия) отказывая в приеме менее важным. Их романтизм простирался за пределы снобизма и суперснобизма, хотя в значительной мере питался им.

На стенах в передней висели картины мистера Картерета. У него не было причин их стыдиться, и когда гости хвалили их и спрашивали, почему он больше не занимается живописью, он восклицал: «О, ну-ну-ну-ну» – и приводил свое обычное оправдание, что оставил живопись, когда стал вращаться в кругах богатых и сильных мира сего.

Миссис Картерет никогда ни перед кем не оправдывалась. Она не испытывала потребности выставлять напоказ перед теми, кто был удостоен ее общества, свои весьма недюжинные знания иностранных языков, действительно весьма впечатляющие, приобретенные – кто знает, каким путем? – в нью-йоркских «трущобах», как и свои обширные познания в искусстве и литературе, должно быть, казавшиеся ей не соответствующими ее высокому положению.

В ее случае, как и в его случае тоже, это был своего рода романтизм отрицания: богатые, просвещенные, высокородные американцы не подпускали к себе вульгарных непосвященных. Однако подлинный романтизм требует большего, нежели отрицание и осуждение: он требует утвердительного жеста, чего-то созидательного, чего-то такого, что могло бы остаться в веках.

Это случилось еще до меня, и, что там было в точности, я так и не узнал, но, если верить сплетням, все произошло следующим образом: в самый разгар лета мистер и миссис Картерет давали вечерний прием после ужина, на который были приглашены все, кто хоть что-нибудь собой представлял. Несомненно, подавались освежающие напитки, возможно, в свете гондольных фонарей, старинных и современных: я так и вижу их призрачное сияние.

Когда теплый вечер близился к завершению и комары принялись немилосердно досаждать присутствовавшим, поднялся внезапный переполох, в кустах рядом с фонтаном возникла суматоха, перемещение воздушных масс неописуемого свойства, и оттуда – так говорили гости, между которыми никогда не бывает согласия, – показались нимфа и пастух, которых изображали мистер и миссис Картерет. Две-три минуты, рука в руке и нога к ноге, они, резвясь, кружили вокруг фонтана в сумрачном нептуновом мерцании. Затем зажглись другие фонари, китайские фонарики в саду, и чета Картеретов – в обличье, о котором всякий говорил по-разному, – проводила гостей к выходу.

Так что никто не мог сказать с уверенностью, хотя домыслы не стихали еще долго, что за костюмы были на мистере и миссис Картерет во время этой пожилой пасторальной идиллии. Дошло до того, что кто-то всерьез утверждал, будто на них не было вообще ничего, а кто-то считал, что это был розыгрыш, и фигуры, одетые или раздетые, возникшие из кустов и танцевавшие вокруг фонтана, были наняты Картеретами, чтобы создать впечатление старинного венецианского bal masqué[123].

Было ли это невероятное представление истинной целью вечера, заключавшейся в том, чтобы показать мистера и миссис Картерет в их первозданной юности? Гости этого так и не поняли. Не зная, что сказать, они попрощались с хозяевами и направились к выходу, оставив пастуха с пастушкой в темноте.

Этот случай нередко потом вспоминали друзья Картеретов, но не сами Картереты. Они воплотили и изжили свой ранний природный романтизм и больше не повторяли такого эксперимента. Больше в саду (Палладио? Сансовино?) не появлялось ни пастухов, ни пастушек. Теперь там, за одним исключением, собирались лишь должным образом наряженные модные гости.

Среди тех, кто ежегодно навещал палаццо Контарини-даль-Моло, была одна гостья, никогда не вызывавшая нареканий миссис Картерет, – княгиня Икс, родом из далекой восточноевропейской страны. Для миссис Картерет княгиня Икс была непогрешима. Каждый раз в начале осени я слышал: «К нам приедет погостить одна интересная особа. Надеюсь, вы будете здесь». Имени «интересной особы» мне никогда не называли, но я понимал, о ком идет речь. Ее визиты в палаццо Контарини-даль-Моло были краткими, но к ним серьезно готовились и ждали их с нетерпением. Когда все необходимые приготовления завершались и княгиня наконец прибывала, она позволяла себе много такого, чего миссис Картерет не потерпела бы ни от кого другого.

К каждой трапезе княгиня являлась с получасовым опозданием. Опозданий миссис Картерет не терпела и иногда говорила припозднившемуся гостю: «Уж лучше никогда, чем поздно», – но только не княгине Икс, чьи опоздания были рассчитаны на то, чтобы привлечь внимание. Со своими знаменитыми изумрудами и увядающей красотой она входила в переднюю, рассеянно оглядываясь, словно время не имело для нее значения, и миссис Картерет поднималась на ноги (с недюжинным усилием, тогда как ее сухопарый муж вскакивал живо и бодро), чтобы ее поприветствовать.

– Дорогая княгиня!

Это было в середине и конце тридцатых, перед Абиссинской войной и санкциями, из-за которых отношения между нашими странами еще более осложнились. Мистер и миссис Картерет, помимо того, что были по рождению американцами, были еще и достаточно пожилыми, чтобы не принимать участия в этом конфликте: их мало заботили возможные последствия, если они не касались их лично, не вторгались на их безмятежный и прекрасный полуостров. Если Картереты кого и поддерживали, так это Муссолини, который защищал то, что было им дорого. Но другим англо-американцам в Венеции повезло меньше, и по мере приближения рокового года они покидали город, как покинул его и я.

Что в точности случилось с Картеретами, когда объявили войну, мне неизвестно. Я кое-что слышал, вернувшись в Венецию спустя много лет. Мистер Картерет перебрался на юг Франции, где и умер, отписав круглую сумму союзникам. Анна к тому времени уже отошла в мир иной – вероятно, она скончалась в первый год войны, если не раньше. Мы переписывались, пока письма не перестали доходить. Наша хрупкая дружба потонула во вселенском катаклизме.

Вернувшись в Венецию после войны, я заметил серьезные изменения: палаццо Контарини-даль-Моло перешел в другие руки, совсем непохожие, как мне казалось, на руки прежних владельцев. Его купили suore[124] (монахини Санта-Кьяры, благородной и суровой сестринской общины), и разве могло быть что-либо более чуждое его теперешнему положению и назначению в глазах мира, нежели времена, когда им владели Картереты? Этот мир и тот мир не могли бы составить более разительный контраст. Единственное сходство между его нынешними и прежними владельцами состояло в том, что получить приглашение было одинаково трудно. Монахини, согласно уставу своей прославленной настоятельницы, не могли видеться с мирянами. Тем, кто хотел посетить обитель, требовались особые полномочия, так сказать, религиозный допуск. При Картеретах получить приглашение было не легче, но как же тогдашние препятствия отличались от нынешних! Тогда они были исключительно социальными, теперь – исключительно духовными.

Но я, revenant[125], шагал вдоль северной окраины Венеции, мимо Мадонны-дель-Орто с ее чудесными работами Тинторетто, мимо Сакко-делла-Мизерикордиа – гондольеры ненавидят ее в плохую погоду – и глядел вниз, на длинный изгиб Фондамента-Нуове, такой прекрасный и хмурый, а затем вверх, на закрытые ставнями окна палаццо, и думал: можно ли быть уверенным, что Анна и Джеймс Картерет были бы против того, чтобы дорогой их сердцу дом занимали монахини?

Вправду ли они ценили все то, что порицали монахини: материальные ценности и снобизм, а также искусство и литературу, то есть ценности эстетические, которые они никогда не переставали поддерживать и прославлять?