Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 98)

Мария, как умела, объяснила, зачем побеспокоила хозяйку.

– Как его зовут?

– Он не назвался. Он сказал Антонио, что вы его узнаете, как только увидите.

– Есть у него рекомендательное письмо? – спросила миссис Картерет, мыслями пребывая в прежних, более счастливых днях.

– Нет, синьора, è proprio un lazzarone – он настоящий пройдоха, – вы бы не захотели с таким увидеться.

– А ты его видела, Мария?

– Нет, синьора. Антонио запер его в комнате гондольеров.

– Скажи ему, Мария, кем бы он ни был, что я никак не смогу его принять. Я очень больна. – Она повернула усталую голову на пышных подушках и закрыла глаза. Как мало в ней осталось от миссис Картерет прежних дней – жалкое подобие, газетная карикатура!

Мария передала ее слова Антонио:

– Она не сможет его принять.

– Ну, еще бы, – хмуро проговорил Антонио. – Но мы должны были ей доложить: она так привередлива в подобных делах, а он мог оказаться ее старым приятелем, chissa? Как знать? А может, это вор. Так или иначе, он был в жутком состоянии, и я дал ему сухую одежду и запер. Утром выпущу.

Едва он это сказал, как дверь – вообще-то двери там не было, покои миссис Картерет (мистер Картерет занимал другую часть дворца) отделяли от хозяйственных помещений только портьеры удивительной красоты – открылась, и перед ними предстал пришелец, все такой же страшный, грязный и мокрый. Мария с Антонио растерянно переглянулись.

– Я хочу видеть синьору, – сказал он.

Первым пришел в себя Антонио.

– Нельзя, – сказал он. – La signora очень больна и никого не принимает. Уходите, откуда пришли. – И он взял пришельца за плечи, собираясь вытолкать прочь.

Так он мне рассказывал. Мария была слишком напугана, чтобы что-то запомнить, но ей показалось, что рука Антонио сомкнулась на чем-то, что отшатнулось, не сдвинувшись с места, и исчезло за закрытой дверью спальни миссис Картерет.

Что было дальше? Здравый ум – редкое качество, а Антонио с Марией лишились последних его остатков. Они припали ушами к двери, и вот что они услышали.

– Chizze? – «Кто это?» – прозвучал вопрос на венецианском диалекте.

Слуги были ошарашены, поскольку даже не думали, что миссис Картерет знает их диалект, хотя она знала множество языков.

Голос был глубоким, непохожим на ее голос. Кто кого спрашивал, было неясно. Следующие слова оказались понятнее:

– Кто вы? У вас есть рекомендательное письмо? Я больна и никого не принимаю без рекомендации. Мой муж в отъезде – его принимает святой отец, – и мне непонятно, почему вас впустили мои domestici[132]. Пожалуйста, уходите немедленно, пока я вас не вышвырнула. – Ее голос, неожиданно сильный, внезапно ослаб. – Кто вы такой?

Двое за дверью затаили дыхание в ожидании ответа.

Незнакомец ответил с акцентом, им неизвестным:

– Мне не нужны рекомендации, синьора. Я человек простой, un uomo del popolo, из народа, но рано или поздно я знакомлюсь со всеми. Под конец каждый должен меня принять, и вы тоже.

– Должна? Я не знаю такого слова – non conosco quella parola, – я принимаю, кого хочу, а вас не хочу. – Ее голос ослаб, но слуги услышали ее слова: – Как ваше имя?

Ответ они не расслышали, поскольку загадочный незнакомец произнес его шепотом, возможно, наклонившись к синьоре, и тишину пронзил крик, слишком слабый, чтобы назвать его воплем.

Услышав это, Антонио налег плечом на дверь, оказавшуюся запертой, и ворвался в комнату. Электрический свет, погасший из-за бури, вновь включился и резал глаза, пришельца нигде не было видно, а миссис Картерет лежала, закинув голову на подушках. Она заснула или?…

Они перекрестились, и Мария закрыла хозяйке глаза. Отойдя от ее кровати, она заметила грязные, мокрые следы на полу.

– Я это вытру, – сказала она. – La signora такого не терпела. Vadi giù[133], – добавила она, – спустись в комнату гондольеров и проверь, там ли этот человек.

Держа ключ в руке, все еще бледный от страха Антонио спустился в комнату, в которой я так часто совершал омовения после лагуны. Вернувшись, он сказал:

– No, non c'é nessuno.

Там никого нет.

Подъем! Бегом марш![134]

Филип Осгуд купил этот дом в Уэст-Кантри сразу после Второй мировой войны, в 1946-м, если точнее. Для него стало плюсом, что дом стоял на реке – обычно неспешной, но глубокой и подверженной внезапным паводкам, когда за считаные часы вода поднималась на восемь футов[135], заливала сад, но никогда не доходила до дома. Сам дом был довольно большим, построенным в стиле эпохи Регентства с некоторыми более поздними добавлениями. Он много лет противостоял наводнениям, и его ни разу не залило – вот почему, когда Филип увидел, как вода оккупирует сад, затопляя садовую стену и даже отчасти лужайку у дома (где иногда плавали лебеди), он не стал беспокоиться понапрасну, поскольку дом стоял на холме вне досягаемости потенциального наводнения.

Филипу сразу понравился этот дом, и не только из-за его расположения и чудесного вида на реку и окрестные луга, но еще и потому, что в дальнем уголке сада располагался лодочный сарай, а он любил лодочные прогулки и был довольно умелым гребцом. Иногда он предлагал гостям, которые у него появлялись нечасто (ибо кто в наше время умеет развлечь гостей?), прокатиться на лодке, легком двухвесельном ялике с подвижным сиденьем. В лодку легко помещался один пассажир, но этому пассажиру приходилось сидеть неподвижно – неподвижно в прямом смысле слова: не дергать ногой, не трясти головой, иначе ялик мог перевернуться.

Помимо явной неустойчивости на ходу лодка еще с пугающей скоростью набирала воду, так что пассажир – или пассажирка – сидел по щиколотку в воде и при этом старательно делал вид, что прогулка доставляет ему несказанное удовольствие. Впрочем, речные пейзажи действительно были весьма живописны, что служило хорошим предлогом (помимо собственного эгоизма Филипа) для заманивания друзей в лодку.

И вот однажды предательское суденышко все-таки перевернулось (к счастью, без пассажира), и Филип оказался в воде. Будучи опытным, пусть и не очень хорошим пловцом, он не стал беспокоиться понапрасну.

Хотя был март и вода была холодновата – да и одежда Филипа, кожаная куртка и прочая полярная экипировка, явно не предназначалась для свободного плавания, – он подумал: «Я схвачусь за лодку и отбуксирую ее к сараю».

Увы, он не учел скорость течения реки, разлившейся после недавних дождей, и уже очень скоро ему стало ясно, что это не он буксирует лодку к сараю, а лодка тянет его за собой вниз по течению к плотине, где бог знает что может случиться.

Он тут же отпустил лодку, так сказать, на произвол судьбы, и после некоторой борьбы – все-таки он был уже староват для таких приключений – добрался до пристани у лодочного сарая, единственного места, где мог спокойно выбраться на сушу, не рискуя свалиться обратно в воду: уж больно высокими и крутыми были здешние берега. Промокший насквозь, он пошел к себе в спальню переодеваться.

Это случилось в тот самый день, когда к нему прибыл новый камердинер, по совместительству – шофер и повар. Он никогда раньше не служил в частном доме (он занимался совсем другим), и это была его первая ночь в доме Филипа. Его комната располагалась прямо напротив хозяйской спальни, чему Филип был только рад. Как стареющий ипохондрик, он любил, чтобы рядом был кто-то, кого можно позвать, и он сразу придет.

Приключение на реке не имело последствий – никакой пневмонии, никакого бронхита, по крайней мере на данный момент, – но кто знает, что будет потом? И Филип вдруг подумал, что, может быть, дом, который все двадцать с лишним лет оставался уютным, приветливым и дружелюбным, внезапно проникся к нему неприязнью.

Следующим утром, когда новый камердинер пришел к нему в спальню с чайником ровно в восемь часов, Филип полюбопытствовал, чисто из вежливости:

– Хорошо ли вы спали сегодня ночью, Альфред?

– Ох, сэр, – ответил Альфред, который, как многие слуги того времени, прежде служил в армии, – я всю ночь не сомкнул глаз. – Его голос звучал вполне бодро и даже весело.

Филип, сам страдавший бессонницей, искренне огорчился.

– Надеюсь, у вас удобная постель?

– Да, сэр. Удобнее некуда.

– Я рад это слышать. Но, может быть, вы из тех людей – я сам из таких, – кому плохо спится на новом месте?

– Нет, сэр, обычно я сплю, как бревно. Я могу спать где угодно, даже на бельевой веревке со свайкой[136] вместо подушки.

Филип не знал, что такое свайка, но можно было предположить, что это не самое удобное подголовье.

– Мне очень жаль, – пробормотал он, озадаченно хмурясь. – Но что же мешало вам спать?

– Шум снаружи, сэр.

Филип сел на постели и машинально прислушался, но не услышал никакого необычного шума. Одной стороной дом выходил на шоссе, довольно оживленное днем и не самое тихое ночью, другой стороной – как раз той, где была спальня Филипа, – на большой луг, примыкавший к железной дороге – магистральной дороге из Лондона. Филип, частенько мучимый бессонницей, давно привык к шуму ночных поездов: на самом деле, их шум нисколько ему не мешал. Даже, наоборот, убаюкивал. Поездов было три: в час пятьдесят, в два двадцать и в три сорок пять. Они его не возмущали. Он их приветствовал, как старых друзей: они поддерживали его связь с внешним миром.

Альфред стоял рядом с его кроватью, держа чайник в руке.