Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 99)
– Налить вам чаю, сэр?
– Да, Альфред, пожалуйста. А что за шум?
Альфред сосредоточенно наливал чай в чашку.
– Просто шум, сэр. Просто шум.
Альфред (для друзей просто Альф) подал Филипу домашнюю куртку.
– Да, но какой именно шум?
– Даже не знаю, как описать, сэр. Сначала как будто был топот на лестнице, довольно громкий, потом раздался командный голос… такой, знаете ли, сержантский… «Подъем! Бегом марш! Подъем! Бегом марш! Подъем! Бегом марш!»
– И что было потом?
– Ничего, сэр. Топот затих, и в комнату проник странный запах. То ли водорослей, то ли мокрой травы. Я не стал обращать на него внимания, а потом сразу уснул.
Озадаченный, Филип размышлял об услышанном. Мог ли Альфред, или Альф, знать, что во время войны – Второй мировой войны – здесь, в этом доме, размещалось армейское подразделение? Ему могли рассказать. Допустим, садовник и его жена, жившие в доме. Они могли сказать Альфреду, если сами об этом знали. Но было ли у них время переговорить? Ведь Альфред приехал только вчера ближе к вечеру.
И что все это значит? Топот ног на голой лестнице (когда здесь расквартировали военных, все ковры, разумеется, сняли), троекратный приказ: «Подъем! Бегом марш!» И еще запах мокрой травы.
Следующей ночью Филип почти не спал и думал, что Альфреду тоже не спится, но, когда утром камердинер пришел к нему в спальню, бодрый и свеженький, как огурчик, и Филип спросил, хорошо ли ему спалось, тот ответил, даже как будто слегка удивившись:
– О да, сэр. Я спал, как бревно.
Филип был рад это слышать, но что-то его беспокоило: какое-то смутное предположение, зуд в подсознании. Он знал, что есть люди – и в деревне, и за ее пределами, – которые относятся к его дому с некоторой опаской, чуть ли не с суеверным страхом. Он не знал причины, и они ему не говорили, но если речь заходила о его доме, в голосах собеседников сквозила какая-то странная неуверенность, как это бывает, когда в разговоре упоминаются сомнительные знакомства. Однажды Филип спросил у приятеля – владельца большого роскошного дома, гораздо роскошнее, чем у него самого, – не считает ли он, что в его прибрежной обители может водиться какое-нибудь привидение, и приятель ответил:
– Ой, Филип, у тебя не такой старый дом!
Филип даже немного обиделся. Это вульгарная ошибка – считать, что привидения нуждаются в древней родословной. Его дом достаточно старый, чтобы в нем поселилось свое привидение, и давешнее явление (если это и вправду было явление духов) совершенно не связано с возрастом дома как прибежища для потусторонних гостей.
Филип был человеком не особенно суеверным, но что-то в нем отзывалось на потусторонние страхи, и хотя он пытался себя успокоить, размышляя о том, что прожил в этом доме больше двадцати лет без забот и тревог, выходящих за рамки обычных забот и тревог, таких как лопнувшие трубы, утечка газа, сбой в электроснабжении и прочие неполадки, свойственные почти всем старым, неизбежно ветшающим домам, ему все равно было тревожно и неуютно наедине с собственными мыслями, и дом уже не дарил ощущения прежней надежности и покоя.
Допустим… Но было ли что допускать – абстрактное или конкретное, материальное или духовное?
Альфред утверждал, что он вроде как экстрасенс, знакомый и с полтергейстами, и с прочими потусторонними незнакомцами (Филип мысленно усмехнулся этому совершенно дурацкому каламбуру), иначе он не воспринял бы странные ночные звуки на лестнице так спокойно, – впрочем, это не объясняло их очевидную связь с недавней историей дома.
Не думай об этом, забудь, твердо сказал себе Филип – и действительно почти забыл, но через пару ночей его разбудил громкий стук в дверь, повторившийся трижды. Он в жизни не слышал таких громких звуков: шаги Командора из «Дон Жуана» показались бы почти неслышными в сравнении с этим грохотом.
– Войдите! – крикнул Филип, не понимая, который час, и с трудом осознавая происходящее, поскольку выпил снотворное на ночь. – Войдите! – крикнул он еще раз, решив спросонья, что это Альфред принес ему утренний чай.
Но никто не вошел, и это не мог быть Альфред, потому что часы показывали пять утра.
Он вертелся с боку на бок, пытаясь снова заснуть, но взбудораженное подсознание гнало сон прочь. Он лежал и прислушивался, не раздастся ли снова тот громкий стук, и спустя три часа стук раздался, но тихий, едва различимый, даже не требующий ответа, и в спальню вошел Альфред с неизменным утренним чаем.
Усталый, невыспавшийся Филип повернулся к нему.
– Вы хорошо спали, Альфред?
– Да, сэр, очень даже неплохо. Что-то шумело, но мне оно не мешало.
– Вы не слышали жуткий стук в мою дверь? (Дверь спальни Альфреда располагалась прямо напротив двери Филипа.) Около пяти утра?
– Нет, сэр. Не слышал. Слышал только какое-то шебуршение. Видимо, крысы.
Щуря воспаленные от недосыпа глаза, Филип пил чай. Неужели ему почудился этот стук? Нет, он был слишком громким. Хотя, может быть, это был сон, отголосок какого-то сновидения? В последние годы Филипу редко снились сны. Он принимал снотворное, оно подавляло сновидения – такое у него побочное действие,
Убежденный в материальной реальности этого стука, Филип открыл дверь своей спальни и внимательно изучил ее с той стороны, почти не сомневаясь, что там будут отметины, вроде как от кувалды. Но нет: на гладком слое серовато-белой краски не было ни одной выбоины или трещинки. Желая уже окончательно убедиться, Филип открыл дверь еще шире, чтобы свет падал под другим углом, и вот тогда заметил кое-что странное, чего раньше не замечал, хотя прожил в этом доме двадцать с лишним лет и каждый день открывал-закрывал эту дверь.
Под толстым слоем матовой краски скрывалась какая-то надпись, похоже, сделанная по трафарету. Белая надпись под белой краской – ее было очень трудно прочесть, но он все-таки разобрал, что там было написано:
ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН
ПОДПОЛКОВНИК АЛЕКСАНДР МАККРИТ
Вот все и разъяснилось. Во время войны подполковник Маккрит занимал спальню Филипа.
Возможно, тогда это был штабной кабинет, или комната отдыха, или та же спальня, но, в любом случае, подполковник Маккрит не желал, чтобы его беспокоили. Возможно, троекратный стук в дверь означал, что кому-то все же пришлось его побеспокоить. Вероятно, по важному делу. Прежние владельцы дома, прожившие здесь года два после ухода военных, полностью изменили интерьер, пытаясь стереть все следы пребывания в нем своих армейских предшественников. Должно быть, они изрядно потратились на ремонт, после чего поспешно продали дом. И правда поспешно, подумал Филип, потому что цена была очень даже умеренной. Люди явно потеряли в деньгах. Почему?
Филип не поддерживал связи с прежними владельцами дома и не знал, где их искать. Но даже если бы знал, о чем бы он их спросил?
В голову лезли совершенно дурацкие мысли. Например, что команда «Подъем! Бегом марш!» предназначалась ему, а таинственный стук посреди ночи означал, что кто-то пришел его разбудить и позвать на военные учения или маневры. Опаздывать было нельзя. Возможно, от этих маневров зависела безопасность страны. Возможно, вторжение было неизбежно! Разумеется, не сейчас, а тогда.
Постепенно эти абсурдные фантазии сошли на нет и вылились в почти непреодолимое нежелание спрашивать у Альфреда, не случалось ли с ним чего-то еще, так сказать, сверхъестественного. Но спросить было необходимо, и когда все вроде бы успокоилось, Филип все-таки задал вопрос.
– Да, сэр, частенько случалось. Но я вам не рассказывал, не хотел вас тревожить.
У Филипа екнуло сердце.
– А что именно происходило?
– Ничего нового, сэр, кроме тех звуков, о которых я уже говорил, и команды «Подъем! Бегом марш!». Но в таком старом доме может быть и не такое.
– И больше вы ничего не слышали?
– Кое-что слышал, сказать по правде. Но это просто досужие слухи. В такой глуши, вдали от всякой цивилизации, людям нечем заняться. Вот они и болтают о всяком.
– И о чем же они болтают?
– Могу я сесть, сэр? – Альфред сел на стул, наклонился поправить манжеты, выпрямился и сказал: – Это касается подполковника.
– Подполковника Маккрита? – уточнил Филип.
– Да, сэр, подполковника Маккрита. Они даже не могут правильно произнести его имя. Необразованный тут народ… Так вот, они говорят, подчиненные его не любили. И особенно те подчиненные, которые жили с ним под одной крышей. В смысле, здесь, в этом доме. Во время войны. Он был самодуром с диктаторскими замашками, такие встречаются среди высших армейских чинов. Это, конечно, не нравилось подчиненным. Он взял в привычку будить их посреди ночи, когда в этом не было никакой острой необходимости. Просто чтобы посмотреть на луну, так сказать, под предлогом воздушного налета. Хотя никакого налета не было и в помине. В конце концов это им надоело.