Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 89)

Как-то раз он спросил ее мать: «Она действительно знает, что делает? Похоже, она считает, что сегодня любовь не такая, как в прежние времена». Но Морин ответила: «О, с Аннет все хорошо. К тому же, чем больше у нее кавалеров, тем я спокойнее. Мы не должны вмешиваться, надо дать ей почувствовать самостоятельность. Если бы у нее было что-то серьезное, я бы сразу поняла». Тогда Генри возразил: «Да, но мы не в Англии. Autres pays, autres mœurs[95]». Морин покачала головой и сказала: «Не надо портить ей веселье». Это стало их лозунгом.

Генри было неприятно смотреть на танцующих: он испытывал досадливую ностальгию и чувство вины за то, что сам не танцевал, поэтому спустя какое-то время снова поднялся наверх. На этот раз он высмотрел брешь в одной из муслиновых крепостей: полог открылся, показалась чья-то голова, и он услышал, как его просят войти. Он вошел. Полог задвинулся, ленты были завязаны – они отгородились от внешнего мира. Но это была лишь короткая передышка. Один из троих мужчин взглянул на часы.

– Подумать только, уже два, – сказал он. – Dobbiamo filare – нам пора!

С ним так тепло попрощались, что Генри почувствовал себя еще более одиноким. Он снова спустился в бальную залу и решился рискнуть вызвать неудовольствие дочери: он оттеснит этих Нино и Джиджо и попросит ее вернуться домой. «Твоей матери нездоровится!» – вот что он скажет. Но на этот раз он не увидел ее в сонме танцующих: она исчезла. Мелькавшие одно за другим прекрасные лица безразлично смотрели на него. Генри подумал, что, возможно, Лоредана знает, где Аннет, и с этой мыслью направился к хозяйке дома, которая сидела на том же месте, что и пять часов назад, такая же свежая и оживленная, завораживая мужчин по обеим сторонам от себя. Однако Генри остановился еще до того, как она обратила на него внимание. Откуда ей знать, где Аннет, когда вокруг сотня, если не больше гостей? И в любом случае такой вопрос прозвучал бы нелепо и бестактно. Аннет ужасно разозлилась бы, узнав, что отец снарядил поисковую группу, чтобы вернуть ее с небес на землю! А кроме того, ему пришлось бы всем рассказывать о Морин. Поэтому он с самым беззаботным видом помахал хозяйке дома, а она в ответ что-то ему крикнула – венецианцы вечно что-то кричат как в бальных залах, так и с мостов над каналами, – но он не разобрал, что именно. Может, пожелала доброй ночи? А может, она подумала, что он уходит? Пытается улизнуть как можно незаметней? Он стал медленно подниматься на верхнюю галерею, держась за шелковый шнур.

На галерее царила полутьма: в роскошных канделябрах горело только несколько свечей. Неужели все, кто не танцует, все vecchietti, уже разошлись? Палаточный лагерь остался на прежнем месте, помещение не привели в порядок: слуги решили оставить уборку на утро. Заглянув в одну из палаток, Генри увидел раскиданные на столиках карты. Дальние палатки, любовные альковы, он едва различал в полутьме и тем более не мог понять, есть ли кто-то внутри. Он прошел мимо них к окнам и вдруг увидел – с томительным чувством – две палатки для мизантропов. В любой из них можно было найти прибежище. Он выбрал дальнюю, в более темном углу, и, оказавшись внутри, скорее почувствовал, нежели увидел, что стал ее первым посетителем. Генри задвинул полог и завязал ленты – пусть теперь комары пищат сколько угодно! Звуки музыки были едва слышны и уже не раздражали его, а скорее убаюкивали. Вскоре Генри уснул.

Ему приснился сон, в котором он по-прежнему кого-то искал, только не в этом доме, а на солнечном пляже, среди кабинок для переодевания и туалетов. Он испытывал ужасное смущение, поскольку все кабинки были заняты, и каждый раз, когда он стучался, раздавался сердитый голос:

– Кто там? Вам нельзя.

– Я ищу свою дочь, Аннет, – объяснял он. – Высокая девушка, темноволосая и довольно симпатичная. Я хочу забрать ее домой. Вы ее не видели?

– Мы ее видели, – отвечал голос, – но она не хочет домой, и она будет сердиться, если узнает, что вы пытались ее найти. За ней присматривают Нино с Нини, и Джиджо с Джоджи. У нее теперь своя жизнь, вы должны это понимать.

– Да, – сказал Генри, – но ее мать беспокоится. Она не хочет, чтобы девочка возвращалась домой одна – это неправильно. Люди начнут судачить. Пожалуйста, скажите мне, где она.

– Она где-то здесь, – с неохотой отозвался голос, – но вы не сможете войти, дверь заперта. Это храм d'amour, так что, пожалуйста, оставьте нас в покое.

Как ни странно, Генри тут же понял, какая дверь ему нужна, и сразу направился к ней. Но теперь он нес цветы, которые купил утром на площади Сан-Стефано, и был этому рад, поскольку цветы служили ему оправданием. Он постучал и сказал самым смиренным голосом:

– Пожалуйста, впусти меня, Аннет, и не сердись: я пришел лишь для того, чтобы отдать тебе цветы. Ты можешь носить их в волосах или как угодно, а если не хочешь, можешь и вовсе их не носить, не все любят цветы.

И хотя он знал, что дочь находится за дверью, она не отвечала, и он увидел, что цветы завяли у него в руках.

Он спал не крепко, скорее дремал, и сон повторялся снова и снова, каждый раз в новых декорациях, гораздо менее отчетливых, чем в первом сне, пока наконец зрительная картина сна не расплылась вовсе, оставив лишь ощущение тщетных поисков.

Проснувшись, Генри решил, что лежит в постели – в своей постели, с натянутой над ней сеткой от комаров. Постепенно к нему вернулась память, и сначала он почувствовал облегчение: он перехитрил Время, и все эти скучные часы ожидания проскользнули неощутимо для его утомленного сознания. Теперь Аннет наверняка готова ехать домой, возможно, даже заждалась его, а ей так не нравится ждать. Он должен сейчас же ее разыскать. На миг ему показалось, что это будет так же легко, как во сне, но затем пришло осознание реального положения. Он находился в Palazzo Bembo, и здесь было довольно темно – так темно, что он не мог рассмотреть циферблат своих наручных часов. Генри зажег спичку – часы показывали без четверти пять. Он вышел из палатки и, когда глаза привыкли к темноте, различил вокруг призрачные формы палаточного лагеря, казавшегося на удивление пространным и плотным. Не было слышно ни звука. Похоже, о нем забыли. Бал кончился, и в суматохе всеобщих прощаний никто не заметил его отсутствия. Кто-то наверняка отвез Аннет домой, и все, что ему оставалось, – это вернуться самому.

Ему следовало радоваться, что все так удачно сложилось. Но, задумавшись о ситуации, он понял, что все не так просто. Для начала, он не представлял, как ему отсюда выбраться. А если его увидят, что он скажет в свое оправдание? Не примут ли его за грабителя? И как он доберется до отеля? Аннет наверняка довезли в гондоле, ему же придется идти пешком, и он не был уверен, что не заблудится.

Генри подошел к окну и выглянул наружу. Окно выходило в сад – квадратный, довольно большой, один из немногих садов в Венеции. Рассвет был не за горами: он различил вдалеке беседку, между колонн которой пролегли темные ночные тени. Нигде никакого движения, только слышался плеск фонтана. Нужно ли ему будет пройти через сад, чтобы выйти отсюда? Он никогда не приближался к Palazzo Bembo пешком. Где-то, как он полагал, должен иметься узкий calle, проулок, выходящий на главную улицу. Но где?

Обескураженный, он отвернулся от окна и пошел в другой конец большой sala, осторожно ступая между палаток, чтобы не зацепиться ногой за край. Ему навстречу плыл свет фонарей, протянувшихся вдоль Гранд-канала. Генри высунулся из окна и воззрился на знакомую сцену. Как прекрасна спящая Венеция! Пожалуй, это единственный час, когда на улицах никого нет.

Наконец его блуждающий, полный нежности взгляд переместился вниз. Там к синей pali[96] была пришвартована гондола, сверху казавшаяся непривычно короткой. Гондольеры в белых штанах и синих кушаках спали: один свернулся калачиком на корме, другой вытянулся на носу, и каждый положил под голову согнутую руку вместо подушки. Чья это могла быть гондола? Ну, конечно же, это его гондола, с Луиджи и Эмилио. Но почему они здесь, почему не спят у себя дома?

И тут он сообразил. Если они отвезли Аннет в отель, возможно, в сопровождении какого-нибудь кавалера (молодые люди Аннет всегда норовили прокатиться за компанию), она могла отослать их назад, за отцом. Она, конечно, искала его, прежде чем уйти. Хотя с какой стати? Если она вообще о нем вспомнила, то вполне могла посчитать, что он уже ушел вместе с матерью, и тогда должна была отпустить гондолу, добравшись до отеля. Или – возможно ли такое? – прием еще не окончен, и она где-то здесь. Генри спустился в нижнюю sala. Там было темно, но он ощутил беспорядок – руины званого вечера, лишенные его живого духа. По телу у него пробежали мурашки, словно он прикоснулся к чему-то грязному. Он вернулся в верхнюю sala и, ощутив внезапную решимость, прокричал из окна не хуже любого венецианца:

– Луиджи!

Он выкрикнул это имя несколько раз, и в лодке зашевелились. Зевая в голос не намного тише пароходного гудка, гондольеры поднялись на ноги и недоверчиво посмотрели вверх.

– Вы видели signorina? – прокричал Генри по-итальянски.

– Nossignore.

– Вы не отвозили ее домой?

– Nossignore.

– Как же она вернулась?