Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 88)

Следуя за остальными, Генри принялся обходить помещение. Там были сооружения самых разных форм и размеров: квадратные, круглые, с куполами, сужающиеся кверху, как армейские палатки. И на каждом красовались весело раскрашенные флажки, объяснявшие их назначение. Под самой люстрой, где было светлее всего, располагались квадратные палатки, предназначавшиеся для бриджа, как сообщала надпись: «Per far una partita». За ними, где было не так светло, стояли одна за другой круглые и квадратные палатки для общения, с соответствующей надписью «Per far la conversazione». Еще дальше, где было гораздо темнее, виднелась группа палаток таких скромных размеров, что в каждой из них умещались только два кресла, а надпись искушающе гласила: «Per far l'amore». По толпе пролетели вздохи – не слишком ли далеко зашла Лоредана на этот раз? А за этими палатками, в двух углах дальней стены, у высоких готических окон, куда почти не доходил свет люстры, смутно угадывались очертания совсем скромных крошечных палаток. Они сразу вызвали всеобщее любопытство: для чего же они могли предназначаться? Гости всматривались в таблички, такие непохожие на остальные – строгие прямоугольники из белого картона с простыми черными буквами. Прочитав надпись, гости издавали смешки, которые довольно скоро распространились на весь зал: «Per i misantropi». И все принялись повторять эти слова.

Первыми были заняты палатки для бриджа: нетерпеливые игроки направились прямиком к ним, и не прошло и пары минут, как там уже сдавали карты. А те, кто замешкался и не успел занять места за столами для бриджа, постарались скрыть свое неудовольствие и присоединились к любителям общения. Некоторые разделились на пары, а кое-кто, с видом одновременно смущенным и вызывающим, направился к палаткам для любви, и вслед смельчакам раздались возгласы одобрения. Насколько видел Генри, ни один человек не пожелал объявить себя мизантропом: две одинокие палатки оставались незанятыми. Но ему было некогда всматриваться, поскольку происходящее напоминало игру в музыкальные стулья: нужно было успеть найти себе место или останешься стоять, и мысль об этом подстегнула Генри, так что он поспешил присоединиться к любителям общения. «Per far la conversazione!» Там было свободное место, он вошел в палатку и уселся на стул. На столике стояли прохладительные напитки в запотевших бокалах, а рядом сидели трое человек, которых Генри неплохо знал, – ему, можно сказать, повезло.

Он сам закрыл полог палатки и завязал веселым бантиком алую ленту. Если эти палатки действительно защищали от комаров, как он и подозревал, это было потрясающе: можно расслабиться, не нужно размахивать руками, шлепать себя по всему телу, корчить гримасы и делать другие неприличные жесты, неизбежные, когда тебя кусают комары. За стенами дома эти паразиты, несомненно, кишмя кишели, а окна в обоих концах sala были распахнуты настежь. Кроме того, там сияли огнями, словно приглашая комаров, два канделябра. Что ни говори, он устроился очень неплохо. Муслин, конечно, затруднял доступ воздуха, но как умно придумала Лоредана! Шутя избавила гостей от двух напастей – жары и комаров, – притом что ни та ни другая напасть отнюдь не были шуткой. Лоредана же превратила их в социальный актив, прибегнув к столь удивительному и прекрасному способу. Этот прием всем запомнится надолго.

Но, как бы ни был Генри одурманен происходящим, он не мог не думать о том, в каких из муслиновых беседок нашли себе убежище Аннет и Морин. Однако вскоре это прояснилось, по крайней мере в отношении дочери. С нижнего этажа донеслись звуки танцевальной музыки.

– А вы не знали? – сказал кто-то. – Там будут танцы для молодежи. Это мы, старая гвардия, сидим здесь.

Сказавший это был итальянцем и использовал слово vecchietti – «староватые», – весьма приятное слово, по-английски так не скажешь, чтобы старость не казалась столь явной. Генри не возражал быть vecchietto. Значит, насчет Аннет прояснилось: она будет танцевать с кем-то из этих Нино или Нини, Джиджо или Джоджи. Она уж точно проведет вечер приятно.

А что же Морин? Он осмотрелся. Даже здесь, где свет от люстры был довольно ярким, видимость оставляла желать лучшего из-за муслина: были видны лишь очертания других палаток, и попробуй пойми, кто там внутри. В случае же дальних палаток, у самых окон, было даже невозможно понять, есть ли там кто-то вообще. Морин была такой деловитой, такой социально активной, она наверняка нашла себе нишу – не среди карточных игроков, потому что не играла в карты, и не – тут Генри улыбнулся про себя – в храме d'amour, поскольку не увлекалась такими вещами. Она должна быть в одной из палаток для общения, возможно, даже в соседней.

Вяло перекидываясь словами с другими гостями, Генри напрягал слух, пытаясь уловить интонации жены, и до того погрузился в это занятие, что не заметил, как мимо полога его палатки прошла туда-сюда какая-то фигура, останавливаясь и всматриваясь сквозь муслин. Наконец ее заметил кто-то из соседей Генри.

– Guardi, Enrico, это случайно не ваша жена ищет вас?

Генри тут же поднялся и, извинившись, развязал ленты и вышел наружу.

– Что такое? – спросил он, уводя Морин подальше от палаток, чтобы их никто не услышал. – Нужна моя помощь?

– Милый, у меня голова раскалывается, – сказала она. – Думаю, мне нужно вернуться в отель. Все началось так внезапно – из-за жары, наверное. Но я не хочу портить веселье Аннет, у нее сейчас лучшая пора в жизни. И не хочу говорить Лоредане, у нее и без меня хватает забот. Так что я просто тихонько уйду – она не заметит, – и Луиджи с Эмилио отвезут меня в отель.

– Я поеду с тобой, – сказал Генри.

– Нет, милый, не надо. Я тебя попрошу, если ты не против: дождись Аннет и привези ее домой. Когда будете уходить, можешь все объяснить Лоредане и извиниться за меня. Я понимаю, тут скукотища, да и тебе тоже нездоровится, но это только один раз! Нехорошо оставлять Аннет одну – мы знаем, что ей можно доверять, но люди будут говорить. Мне ужасно неловко просить тебя, но это уже ненадолго. Сколько сейчас времени?

– Всего двенадцать, – ответил Генри. – Это все «Марангона».

Они прислушались и за гудением голосов и звуками музыки услышали величественное звучание колокола, бьющего полночь.

– Я не скажу Аннет, что ухожу, – продолжала Морин, – и ты тоже не говори: это может испортить ей настроение. Я сразу пришлю гондольеров назад и скажу, чтобы они тебя ждали. А теперь нам надо разойтись, чтобы не вызвать ничьих подозрений.

Генри не успел сказать ни слова, как она развернулась и направилась к лестнице, чуть покачивая головой.

Генри пошел было за ней, но вернулся обратно. Ей лучше знать, как поступать, в советах она не нуждается. Но что делать ему? Он нерешительно оглянулся в сторону палатки, из которой вышел, и засомневался: та ли это? Уверенности у него не было, к тому же на его месте кто-то сидел, оставив полог открытым. Это была не единственная палатка с открытым пологом: люди предпочитали побольше воздуха и света даже ценой комариных укусов. Он побрел между палаток. Куда же ему податься? Все как будто были заняты. Даже в любовных альковах, отличавшихся особой непрозрачностью, просматривались чьи-то смутные очертания. Он был отрезан от всех! На миг он ощутил себя арабом-кочевником, изгнанным своим племенем. Но ему нет нужды стоять здесь и хандрить: он спустится в нижний зал и будет смотреть на танцующих.

Генри оказался далеко не единственным зрителем: немало людей сидело вдоль стен на позолоченных стульях и кушетках. Стены покрывала малиновая парча, протянувшаяся до потолка с раскрашенными балками, остальное пространство занимали зеркала и картины. Утомленный разум Генри не мог охватить всего этого. Он попытался найти взглядом Аннет и тут же увидел ее, кружащуюся в объятиях какого-то молодого человека. На ее лице застыло выражение немой зачарованности, она проскользнула на расстоянии фута от Генри и не увидела его. Она пребывала в другом мире – мире юности, в который ему не было хода: этот мир ревниво оберегал свои границы, особенно от одиноких отцов, обтиравших стены. Музыка завывала и громыхала, стонала и запиналась. Куда делась Аннет? В доме есть и другие комнаты, где можно отсидеться, помимо sala. Он не должен лезть в дела дочери, не должен проявлять любопытство, она уже не его, а всех этих молодых людей: Нино, Нини, Джиджо, Джоджи, вся во власти чувств, которые они в ней пробуждали, чувств, из-за которых ее юное лицо иногда делалось таким суровым.

Вот она появилась снова, теперь в чьих-то других объятиях, на этот раз ее лицо было не столько зачарованным, сколько скованным, и в изгибах ее тела ощущалась натянутость, какая бывает у растения, когда его принуждают расти неестественным образом. Ее к чему-то принуждали? Ему показалось, что он поймал ее взгляд, и ему захотелось сказать ей: «Пожалуйся, подойди на секунду, поговори со мной!» Но он не должен этого делать – будь она на другом континенте, она была бы от него не дальше, чем сейчас.

Чувство юмора у нее было не хуже, чем у других, более того, она часто смеялась даже над тем, в чем он сам не видел ничего смешного. Но когда дело касалось ее молодых людей, она, как ему казалось, становилась так же глуха к юмору и здравому смыслу, как ее мать – в вопросах светского этикета и правил приличий. Аннет воспринимала все это предельно серьезно, даже смеясь и флиртуя со своими ухажерами, и ей претили любые замечания о ее поведении, даже самые добрые и благодушные.