Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 77)
– Что вы, сэр, я очень счастлива с вами. Хотя есть кое-что…
– Что? – спросил Филип, когда она замялась.
– Даже не знаю, сэр. Смешно сказать.
– Ничего, я сам часто бываю смешон.
– Мне правда неловко…
– Ну же.
– Бабочка-крапивница, сэр. Не могу выносить ее вида. Одна такая порхала по комнате, когда умирал мой муж. Я, как только увижу ее, сразу…
Филип быстро окинул взглядом темнеющую кухню.
– Я не многое знаю о повадках крапивниц, – сказал он, – но, полагаю, они размножаются лишь раз в году, летом. Если вам случится увидеть одинокую заблудшую крапивницу, позовите меня, и я от нее быстро избавлюсь. Я умею управляться с сачком. – Он сделал мысленную пометку купить сачок.
– Благодарю вас, – ответила она без улыбки. – И еще мне не нравится все, что сделано из черепахового панциря. Он мне напоминает раскраску крапивниц. Как увижу что-то такое, мне сразу хочется…
– Я позабочусь, чтобы в доме таких вещей не было, – твердо сказал Филип. – Сейчас пройдусь по комнатам и соберу все до единой. В гостиной есть портсигар… Боюсь, вам, наверное, здесь одиноко, и у вас слишком много работы. Но завтра придет миссис Физерстоун, домработница. Она живет в деревне. Она составит вам компанию.
Миссис Уивер не выразила восторга.
– Так или иначе, – пробурчала она, – эта миссис Физерстоун будет здесь только по утрам.
Филип откланялся и сразу направился за портсигаром. Портсигар был удобным и красивым, с элегантной серебряной надписью «Сигареты» и с серебряными скобками на углах. Вероятно, подарок на свадьбу. Но теперь надо его убрать, как и каминные часы с инкрустацией черепаховым панцирем. Как опустела без них гостиная! Что еще? Филип принялся обходить дом, высматривая темный, соблазнительный блеск черепаховых панцирей и чувствуя, как в нем пробуждается неожиданная симпатия к этому материалу, которой он не замечал за собой раньше. Ощущение такого множества пустых комнат странным образом его угнетало. Впрочем, поиски оказались тщетными, и, только вернувшись к себе в спальню, он увидел на туалетном столике свою расческу с черепаховой ручкой. Он может легко обойтись пару дней без нее: у него оставалось совсем немного волос, так что расческа выполняла чисто символическую функцию. Но куда убрать все эти вещи – от греха подальше, – чтобы они не оскорбили зрение миссис Уивер и не вызвали у нее… а что они, собственно, у нее вызывали? Филип решил спрятать их в угловую тумбу. Там они точно не попадутся ей на глаза.
Он открыл две округлые дверцы и уставился на содержимое тумбы. Накануне, решив убрать туда свои медикаменты (о них он беспокоился едва ли не больше всего), он просто свалил все в кучу на две нижние полки. Он никогда не пересчитывал все эти пузырьки, но их наверняка было не меньше тридцати. Он не стал расставлять их рядами и даже не озаботился тем, чтобы поставить их как положено, вертикально, вечно откладывая на потом, как и множество других, столь же необязательных дел. Но теперь они были аккуратно расставлены.
Сначала Филип испытал благодарность к миссис Уивер, не пожалевшей ради него усилий и времени. Но последующая реакция оказалась сложнее. На средней полке лекарства были расставлены самым аккуратным образом. Но на нижней они обнаруживали определенный порядок, пренебрегавший их назначением и рецептурой. Они были
Несомненно, здесь была какая-то логика, но какая?
Затем Филипа осенило. Пузырьки – это солдаты, два войска, готовых к сражению, а пространство между ними – поле боя.
Он улыбнулся этой странной фантазии миссис Уивер, в ней чувствовался отголосок памяти о муже-гвардейце, игравшем в солдатиков на протяжении последней болезни. Однако вместе с изумлением Филип ощутил легкое беспокойство: в этой маленькой сцене чувствовалось слишком явное напряжение, слишком явная военщина, сводившая на нет комический эффект. Филип отличался восприимчивостью к вещам, для него имела значение не только эстетика, но и личное восприятие. В числе вещиц, привезенных им из Лондона, был шелковый херизский ковер. Ему нравились все восточные ковры, но именно херизские прельщали его больше всего, а этот конкретный ковер он выделял в особенности. По краю кирпично-красной основы вился малиновый орнамент, и малиновый цвет повторялся в центральных узорах вместе с другими цветами, нежно-бежевыми и бирюзово-голубыми. Но больше всего Филипа восхищала перекличка двух красных оттенков. Нередко бывало, что при созерцании ковра его охватывал настоящий экстаз, своеобразное мистическое переживание. Чаще всего это происходило сразу после пробуждения, когда он, сидя с чашкой чая в руке, устремлял взгляд на ковер, висевший над кроватью, и застывал в упоении.
Здесь же был символизм другого рода, и Филипу он совсем не понравился… Так или иначе, верхняя полка оставалась свободной. Туда он убрал каминные часы, портсигар и расческу – всю добычу своей черепаховой охоты. Он задвинул их вглубь, к самой стенке, однако без намека на военный порядок, а перед ними возвел для маскировки баррикаду из всякой всячины: длинного рулона ваты в голубой обертке, нескольких упаковок бумажных платков и прочих предметов гигиены.
Решив эту задачу, он вышел из комнаты и вдруг подумал: «Почему бы не закрыть тумбу-аптечку на ключ?» Он вернулся. В тумбе имелся замок, а в замке – ключ, но ключ не поворачивался, а язычок замка не держался в ответной планке, потому что она была вырвана с мясом. Филип нахмурился. Ох уж этот нынешний вандализм! Какое типичное надувательство – вставить негодный замок только для вида! Обман! Очковтирательство! Затем он улыбнулся и чуть ли не покраснел. С чего это он решил запирать тумбу, словно какую-то комнату Синей Бороды, таившую в себе угрозу?! Это было донельзя глупо и могло задеть чувства миссис Уивер, чья вина состояла лишь в ее усердии. К тому же ей уже ни к чему открывать тумбу: прибираться в его спальне будет домработница. По договору миссис Уивер не обязана даже «приводить в порядок» гостиную – «комнату отдыха», как она ее называла.
На следующее утро, ровно в восемь часов, миссис Уивер принесла ему чай. Выплыв из забытья, он сказал:
– Я очень вам благодарен, что вы прибрались у меня в аптечке. Там был такой беспорядок.
Кухарка ответила ему удивленным, недоуменным взглядом, и он повторил сказанное, еще раз подчеркнув свою признательность. Опять не дождавшись ответа, он попросил подать ему домашнюю куртку. Это она сделала без промедлений и помогла ему надеть ее с нежной заботой.
Через некоторое время он расслышал жужжание пылесоса, шуршание совка и щетки, скрип и стук переставляемых стульев – все эти звуки, которые ласкают слух человека, лежащего в постели. Миссис Физерстоун, ну конечно! Надо бы не забыть выйти с ней познакомиться. Наконец-то проблема с прислугой была решена, все шло своим чередом. Оставалось только отдать распоряжения на день – кухонные распоряжения.
В половине одиннадцатого в гостиную вошла миссис Уивер с обеспокоенным видом и без своего обычного блокнота. Она встала прямо перед Филипом, сцепив руки на животе. Филип поднялся.
– Боюсь, больше я не могу оставаться у вас, – объявила она. – Видите ли, я к вам слишком привязалась.
Филип остолбенел. Ему захотелось воспротивиться столь откровенному посягательству на его чувства, которые он охранял от любых нападений уже столько лет. Но вслед за возмущением пришло смятение, когда он увидел, как страдает его кухарка.
– Видите ли, – непреклонно повторила миссис Уивер, – я к вам слишком привязалась.
Филип должен был что-то сказать.
– Вы… Вы с этим справитесь, – промямлил он. – Такие вещи… случаются иногда, но… скоро проходят. Вы… вы найдете кого-то еще.
«Надеюсь, не слишком скоро», – подумал он.
– Я была очень привязана к мужу, – сказала миссис Уивер, – но это ничто по сравнению с тем, что я чувствую к вам.
Филипу хотелось сказать: «Что за глупости?!» – но у него было доброе, пусть и не слишком горячее сердце, и он почувствовал, что должен отнестись к ней по-человечески. Но как? Ему еще ни разу не признавались в любви.
– Может, вам стоило бы проверить ваше чувство? – мягко проговорил он. – То есть остаться здесь и посмотреть, что вы будете чувствовать через несколько дней? Может быть, вы увидите меня с другой стороны, может быть, даже… (с надеждой в голосе) я вам стану неприятен!
Миссис Уивер заплакала и вышла из комнаты.
Филип мерил комнату шагами, шумно дыша. Как неловко он себя повел! Но что он мог поделать? Неужели она приняла выражение сочувствия и благодарности, которые ему навязал ее прежний наниматель, за знаки любви? Пребывая в полнейшей растерянности – уныние поминутно сменялось негодованием, – он решительно вышел в коридор и там впервые увидел миссис Физерстоун, подметавшую лестницу. Она сразу выпрямилась. Это была высокая сухопарая женщина с ярким румянцем, светло-голубыми глазами и пушистыми рыжеватыми волосами. Филипу отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить, и он вовлек ее в разговор. Ему так понравились ее колкие, соленые замечания – в которых не проскальзывало и намека на нежные чувства, – что он принялся болтать с ней гораздо свободнее и откровеннее, чем намеревался сначала, и удержался от упоминания о миссис Уивер лишь потому, что дверь на кухню, видневшаяся чуть дальше по коридору, была приоткрыта и напоминала огромное навостренное ухо.