Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 78)

– Что ж, – сказал он, – вам, наверное, пора перекусить. Увидимся завтра, да?

Миссис Уивер не возобновила тот давешний разговор, она не забрала обратно свои признания, но больше их не повторяла, и Филип начал надеяться, что она взялась за ум. Тем не менее в его отношении к ней пропало прежнее добродушие: его голос (он сам это сознавал) стал отстраненным и сухим, его произношение – излишне четким, а пожелания спокойной ночи – холодными. Закрыв дверь своей спальни, он испытал смутное ощущение, что отгородился от чего-то нежелательного. Возможно, ему требовалось успокоительное, доза брома. С этой мыслью он подошел к угловой тумбе.

Открыв дверцы, Филип сразу уловил какую-то перемену. На полке, прежде ничем не занятой, что-то лежало. Он всмотрелся внимательнее – в глубине виднелся разбитый пузырек, оскалившийся острыми краями, с мелкими осколками вокруг, а перед ним – белая фигурка, скрученная из ваты, скорее мужская, чем женская. Ее накрывал красный лепесток розы. Рядом с фигуркой, указывая острием на ее живот, лежал перочинный нож Филипа.

В остальном все было по-прежнему: на него равнодушно смотрели сплоченные ряды пузырьков.

Филип отпрянул, ошеломленный. Он постарался убедить себя, что все это было случайностью – ну, пусть не случайностью, его ножик не мог оказаться там случайно, как и вата, – но, может быть, кто-то копался в аптечке без всякой задней мысли, возможно, пытаясь достать пузырек (среди прислуги встречаются и такие, кто не считает за воровство взять лекарство из запасов нанимателя), и в результате возникла эта странная, сюрреалистичная композиция. Ему захотелось позвать миссис Уивер и предъявить ей следы преступления, но как он мог быть уверен в ее вине? Что, если это домработница?

Он чувствовал, что не сможет заснуть, пока в комнате находится такое. Эта сцена не была застывшей, в ней ощущалось движение, воля, создавшая ее, продолжала действовать. Филип пожалел, что дверь его спальни не запиралась на ключ. Ему захотелось перебраться в другую комнату, но что, если другие постели еще не проветрены? Уж лучше эта чертовщина в тумбе, чем сырая постель. Но теперь ему понадобится что-то покрепче брома – одна из этих красных капсул из склянки, что как будто глядела со злорадством на этот… ну да, на этот труп. Преодолев неприязнь, Филип осторожно извлек склянку из общего строя и вытряхнул на ладонь сразу две капсулы.

– Доброе утро, миссис Уивер, – сказал он, выплывая из забытья, когда она внесла в спальню поднос с завтраком. – Вы не могли бы подать мне домашнюю куртку?

Но миссис Уивер как будто его не услышала, и в нем с новой силой поднялось возмущение.

– Будете добры, подайте мне домашнюю куртку, – произнес он сердито.

Эта просьба, высказанная таким властным тоном, прозвучала смешно, отчего его возмущение стало только сильнее.

– Вы что, не можете подать мне куртку? – едва ли не выкрикнул он, и она протянула ему эту несчастную куртку, держа ее на вытянутой руке, как что-то, требующее дезинфекции.

– Послушайте, – сказал он. – Когда я отдаю распоряжение, я ожидаю, что вы его выполните. Вы слышите?

Она ничего не ответила, и ее молчание как будто давало ей власть над ним.

– И еще кое-что, – продолжал он. – Это вы устроили балаган в моей аптечке?

Она опять ничего не ответила. Он выскочил из постели и, грубо взяв ее за руку, подтолкнул к тумбе и открыл дверцы.

– Смотрите, что здесь творится. Это ваших рук дело или не ваших?

Наконец она открыла рот.

– Я ничего такого не делала, – произнесла она с чувством собственного достоинства. – Я об этом ничего не знаю.

– Ну хорошо, – выдохнул Филип. – Я попрошу миссис Физерстоун все убрать.

– Обязательно попросите, – сказала миссис Уивер.

После завтрака Филипу Холройду стало ужасно стыдно за свою несдержанность. Это было так на него не похоже, да к тому же из-за такой ерунды. Он винил снотворное, иногда вызывавшее в нем раздражительность, в частности в отношении противоположного пола, которую еще подстегнуло утреннее поведение миссис Уивер. Бедная женщина, она имела полное право в него влюбиться, каким бы вздором это ни представлялось, и разве Гёте не сказал: «Если я вас люблю, то вам какое дело?» Когда она придет за распоряжениями, он извинится перед ней, однако бардак от этого не исчезнет, и нужно скорее попросить миссис Физерстоун прибраться в тумбе. Он, разумеется, будет сдержан, ведь, принимая во внимание отказ миссис Уивер признать вину, это могла быть она: как-никак, его спальня находилась в ее юрисдикции. Но вряд ли это она. Любовь, подчас внушающую страх, опаснейшую даже в пустяках, пою[85]. Если он не будет осторожен в выражениях, ему грозит потеря обеих прислужниц. Пожалуй, лучше взять всю вину на себя.

Мог ли он сам устроить такое? Писатели печально известны рассеянностью. Его встревожила эта мысль, но она была слишком фантастична, и он выбросил ее из головы и отправился на поиски миссис Физерстоун.

Он ее не нашел. И даже не слышал неразборчивых, но несомненных звуков ее присутствия в доме. Дом хранил тишину. Вернувшись в гостиную, Филип взглянул на нее свежим взглядом и понял, что здесь не прибирались со вчерашнего дня. Кругом царил беспорядок и небрежение. В уме у него закружились возможные объяснения. Домработницы печально известны своим непостоянством. Возможно, миссис Физерстоун прониклась к нему неприязнью, возможно, она приняла его излишне фривольную манеру общения за чувство более глубокое, точно так же, как миссис Уивер. Возможно…

Прежде чем войти в кухню, он неожиданно для себя постучался. Миссис Уивер держалась нейтрально, не выказала ни радости, ни грусти. Не видела ли она миссис Физерстоун? Нет. Нет ли у нее соображений, почему не пришла миссис Физерстоун? Нет, ее не интересуют дела миссис Физерстоун. Эти домработницы…

– Тогда мне лучше сходить и проверить, все ли с ней в порядке, – перебил ее Филип. – И сразу скажу, что предпочел бы на ланч… А на ужин… Омлет вчера вечером был восхитителен. Вы замечательная повариха, миссис Уивер!

Как приятно выбраться из дома на свежий воздух! Филип с удовольствием прошелся по деревенской дороге, усеянной коровьими лепешками, мягко блестевшими на сентябрьском солнце. Когда же он дошел до дома миссис Физерстоун, беленого коттеджа с решетчатым крыльцом, ее дочь сообщила ему, что мать лежит больная.

– Ей нездоровится, – сказала она. – Доктор говорит, это геморрагия. Какие-то внутренние изъязвления. Говорит, она всегда была слишком худой.

Возвращаясь домой, Филип не замечал ни солнечного света, ни сельских видов со всеми их звуками. Он сразу прошел в свою комнату и открыл тумбу. Чтобы было виднее, он распахнул дверцы до предела. Внутри все было чисто и опрятно. Сплоченные ряды пузырьков вновь охраняли покой пустой сцены.

Следующие несколько дней прошли без происшествий, и Филип более-менее успокоился. Но продолжал ежедневно справляться о здоровье миссис Физерстоун. Ее забрали в больницу, и день за днем ему отвечали, что ее состояние «без изменений». Филип попытался найти ей замену, но безуспешно. К нему приходили две женщины, он показал им дом, преуменьшая его размеры, и представил их миссис Уивер, которая не проявила особого радушия, но держалась корректно, однако ни одна из них не захотела у него работать, и у него сложилось впечатление, что они приходили просто из любопытства.

По-прежнему никаких происшествий… впрочем, Филип хитрил. Он взял за правило не заглядывать в тумбу без крайней необходимости. Это казалось разумным. Неразумным было другое: не раз, когда ему требовалось какое-то лекарство (от легких недомоганий из-за местной жесткой воды), он воздерживался от его приема. Почему? Потому что, как он себе говорил, он и так пьет слишком много лекарств. Однако истинная причина, в которой он себе не признавался, состояла в том, что ему не хотелось открывать дверцы тумбы.

Но затем его одолел шейный ревматизм, от которого спасало только растирание мазью.

– Миссис Уивер! – крикнул он в коридор. – Нет ли у вас масла гаультерии?

– Для чего, сэр?

– Растереть затекшую шею.

– Боюсь, что нет, сэр.

– Тогда будьте добры, подайте мне пузырек из моей тумбы-аптечки. Маленький пузырек, кажется, с левой стороны.

Миссис Уивер – орудие в умелых руках! Она вошла, держа в руке пузырек.

– Могу я растереть вам шею, сэр?

– О, нет, благодарю. Я вполне справлюсь сам.

– Я часто растирала шею мужу, сэр.

– У него тоже был ревматизм?

– Да, и не только в шее, сэр. Во всех местах. Я могла бы и вас растереть, сэр.

– Уверен, что могли бы, но думаю, я справлюсь самостоятельно.

– Гораздо удобнее, когда это делает кто-то другой.

– Но ведь мазь липкая и неприятная.

– Вовсе нет, если тереть только кончиками пальцев. Я всегда растираю самыми кончиками. Они гораздо чувствительней.

– Я буду иметь это в виду, – сказал Филип.

– Извините, сэр, но у вас есть какие-то возражения против того, чтобы я вас растерла? Моему мужу всегда становилось легче.

«Так, – сказал себе Филип, – спокойно». И тут же выпалил:

– Может, вы думаете, что я ваш муж?

– Не думаю, сэр. Мой муж был гвардейцем и джентльменом, а не оксфордским недоучкой и грубияном.

– Я нисколько не сомневаюсь в достоинствах вашего мужа, – сказал Филип, слишком сердитый, чтобы быть польщенным зачислением в Оксфорд. – Но неужели он никогда не просил вас…