Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 76)

– Прямо сейчас точно не хочется, – согласился я без обиняков.

Она мелодично вздохнула.

– Видимо, тебе удобно и так. Что ж, я тебя не виню. Но я, наверное, напишу Глэдди. Мы зовем ее Глэдди или леди – просто дразнимся, а она обижается. Теперь-то она станет леди. Я ей не скажу, чем я тут занимаюсь. Она не знает, никто из домашних не знает. Но мне хочется, чтобы она знала, что я желаю ей добра. Или, думаешь, лучше дождаться, когда она его окольцует?

– Думаю, да.

– Они могут мне не сказать, но он тебе скажет, да?

Я увидел, чем это могло обернуться, и проговорил с неохотой:

– Да, конечно.

– Значит, если я не узнаю, ты найдешь способ мне передать. Хорошо? Интересно, позовут ли меня на свадьбу?

– Не сомневаюсь, что позовут.

– Ну и дураки. Я бы на их месте не позвала. Наверняка это будет на редкость классная свадьба – шик и блеск. Настоящая вещь. Ого-го! – Она издала свой коронный мелодичный вздох и подняла глаза на часы. – Боже правый, мне пора бежать. Но сперва надо припудрить носик.

– Послушай, – сказал я, когда она вернулась, освежившись, – я отнял у тебя уйму времени, и все вышло совсем не так, как я рассчитывал. Если ты этим расстроена, то я тоже. Как насчет маленького вознаграждения?

Мне не пришлось рыться в бумажнике, я уже приготовил банкноты.

– Я уже говорила, – сказала она, вставая, – и могу повторить сейчас: ты совсем не уважаешь чувства девушки. Можешь оставить себе свои чертовы деньги! Я скажу дяде Гарри, что заболела, и так оно и есть: мне от тебя плохо, и я с тобой не пойду, даже если попросишь! – Она сверкнула на меня глазами, полными невыплаканных слез, и на миг Лицо явило себя с такой силой, что за ним было не видно лица самой Дорис.

– Ладно, я не возражаю, – сказал я. – Я стараюсь не делать резких движений сразу после еды. У меня от этого несварение.

Она рассмеялась, и к тому моменту, как мы вышли на улицу – ее охотничью территорию, – мы снова были друзьями. Всего лишь несколько шагов по тротуару, но как ее выдавало цоканье каблучков! Затем она скользнула в такси и была такова.

Угловая тумба[84]

Шел первый сентябрь Второй мировой войны, и Филип Холройд решил оставить свою лондонскую квартиру и перебраться в глубинку, подальше от вражеских бомб. Местность, куда его занесло, располагалась на западе Англии, примерно в четырех милях от средних размеров торгового городка, который едва ли мог привлечь неприятеля. Будучи холостяком, беспомощным, как большинство холостяков, а также писателем, беспомощным, как большинство писателей, Филип знал, что не сможет обойтись без посторонней помощи – ему понадобится кухарка и приходящая домработница. Дом, который он снял, носил не претендующее на оригинальность название «Пасторский дом» и был, конечно же, слишком большим для Филипа. Возможно, он подыскал бы что-то другое, если бы не спешил поскорее выбраться из Лондона. В сентябре 1939 года путешествовать по железной дороге было делом нелегким, Филип съездил взглянуть на дом и, когда услышал, что на него претендуют еще несколько человек, тут же подписал договор, опасаясь остаться ни с чем.

Дом был обставлен видавшим виды викторианским гарнитуром, чью гордость составлял восхитительный кукольный домик, кроме того, там имелось несколько предметов мебели более почтенного возраста, которые придавали интерьеру своеобразное достоинство и непринужденность. В их числе – в комнате, которую Филип наметил для спальни, поскольку наряду с прочими преимуществами она располагалась ближе всех к ванной, – имелась старая пузатая угловая тумба красного дерева, которая, в отличие от нескольких сервантов и шифоньеров, занятых хозяйскими вещами, стояла пустой. Филип, мнимый больной со стажем, решил, что тумба отлично подойдет для его лекарств.

Его первостепенной задачей было найти кухарку. Женщина, служившая у него в Лондоне, кокни по происхождению, отказалась переезжать. Филипа страшила мысль о необходимости привыкать к новому человеку: он был слишком робок, чтобы отдавать распоряжения с уверенным видом, но при этом любил, чтобы все было, как он привык. Прожив много лет в одиночестве, он плохо переносил перемены и имел склонность раздувать из мух слонов. И хотя в Лондоне у него было немало друзей, его общение с ними не отличалось разнообразием: он не получал от них ничего нового – и ничего нового им не давал. Непредсказуемость внушала ему страх. Бессознательно он закрылся в себе и нарастил панцирь, хоть и мягкий.

Шли дни, а бюро найма в Шаттлворте никого ему не предлагало; когда они наконец написали, что нашли кого-то, кто, по их мнению, подошел бы ему, было уже слишком поздно что-либо предпринимать, потому что человек из ведомства иностранных дел, который должен был занять лондонскую квартиру Филипа, собирался въехать в нее со дня на день. Так что он нанял миссис Уивер, не удосужившись с ней повидаться, однако не без рекомендаций (как могло бы случиться в наши дни).

«Эта женщина, – писал ее последний наниматель, у которого она проработала год, – требует к себе особого внимания и расположения, которого в нашем весьма многочисленном и занятом семействе она не всегда получала. Она честна и чистоплотна, и в определенных пределах неплохая кухарка. В семье, состоящей из одного человека, ей, как мне думается, будет уютнее. Она откликается на поощрение и благодарность. Она потеряла мужа в Первую мировую войну, что, похоже, наложило на нее некоторый отпечаток».

В своем собственном письме миссис Уивер указала, что ей сорок шесть лет – она оказалась ровесницей Филипа, – и выразила надежду, что сумеет услужить ему во всех мыслимых отношениях. Все это расположило его в ее пользу: несмотря на свой эгоизм, он был готов удовлетворить ее потребность в сочувствии и внимании, и даже воображал себя замечательным утешителем. Прибыв в «Пасторский дом», он обнаружил, что она уже обосновалась там.

Первые день или два, несмотря на всю решимость расточать расположение и признательность, он почти не видел миссис Уивер. Он был занят, старался освоиться со странностями своего нового окружения. Все эти надворные постройки и стойла, которым старые пасторы, несомненно, умели найти применение, – да что там, не могли без них обойтись! Этот заросший сорняками двор с центральным водостоком, по которому (накануне были сильные дожди) вода стекала так долго! Этот сад с возвышавшимися деревьями, где протекал почти высохший, но романтичный ручей, – каким же огромным он был для единственного садовника, приходившего, как говорили, трижды в неделю! И весь этот простор и тишина после людного шумного Лондона! Если мимо проезжала машина (дом выходил окнами на деревенскую улицу), это было заметным событием – люди внимательно вслушивались в звучание мотора, от первого до последнего рокота. А в скором времени, если бензин все же станут продавать по талонам, эти вторжения в окружающую тишину сделаются еще реже, почти совсем исчезнут! Филип уже слышал собственные шаги, шаги человека, гуляющего в одиночестве. Благодаря этому уединению Филип Холройд был погружен в свои мысли как никогда прежде, и каждая мысль обретала остроту озарения. А затем он внезапно вспомнил о миссис Уивер и ее острой потребности в расположении и сочувствии.

– Прощу прощения, – сказал он, входя на кухню.

Кухня, состоявшая из двух помещений, снабженная кладовкой и чуланом, а также черной лестницей за дверью, открывавшейся внутрь, была рассчитана на обслуживание не менее двадцати человек.

– Прошу прощения, – повторил он как человек, имевший ярко выраженную склонность к вежливости, – но я хотел вам сказать, что получил огромное удовольствие от вчерашнего ужина. Сырное суфле было просто мечтой, а его так непросто готовить.

Миссис Уивер подняла глаза, оторвавшись от соснового стола, за которым месила тесто. Ее руки были в муке. Ее круглое розовое лицо обрамляли мягкие русые волосы с проседью, расчесанные на прямой пробор. Волосы были тонкими и чуть растрепанными, но чистыми и ухоженными, а вся фигура – невысокой и крепко сбитой. Выражение лица миссис Уивер отличалось приятностью, едва ли не слащавостью, и почти не менялось при разговоре.

– Рада, что вам понравилось, – сказала она. – Я всегда говорю, что мужчинам легче угодить в еде, чем женщинам.

– О, вы так думаете?

– Да, аппетит у них лучше, это во-первых. Мой муж… – Она умолкла на полуслове.

– Да?

– У него был очень хороший аппетит. Он был гвардейцем, ну знаете, из гренадеров. Дородный мужчина. Вы мне его напоминаете, сэр.

Филип был чуть выше среднего роста. Сидячий образ жизни округлил его фигуру и удвоил подбородок, но ему польстило, что его сравнивают с гвардейцем.

– И при всех своих габаритах, – продолжала миссис Уивер, – в чем-то он был как ребенок. Играл в солдатиков до самого конца – так он гордился своим полком. Он ненавидел Колдстримских гвардейцев, слышать о них не мог. Я ухаживала за ним все время его последней болезни, когда его вышвырнули из больницы, сказав, что ничего больше для него сделать не смогут. Я его мыла, и брила, и все для него делала. Все, что нужно. Если вы сляжете, сэр…

– Ох, надеюсь, что нет, – поспешно проговорил Филип. – Но приятно думать… – Он не стал завершать фразу. – Да, кстати, может, вам что-то нужно? Я могу что-нибудь сделать, чтобы вам было удобнее? Боюсь, ваша комната не очень комфортна.