Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 67)
Миссис Марчмонт сказала:
– Конечно, мы и не станем ничего менять. Может быть, только добавим еще одну ванную комнату…
– Дорогая, не надо так говорить. Это дом мистера Минчина, и он не хочет его продавать.
– Разумеется нет, мистер Минчин. Просто я замечталась. А что вы будете делать со всеми вашими изумительными вещами?
– Если все-таки соберусь продать дом?
– Вот я опять говорю что-то не то, – пробормотала она, вся сплошное раскаяние. – Разумеется, вам нельзя продавать этот дом. Он так хорошо обустроен! А мы его только испортим, да, Гарри?
Он смутился и пробормотал что-то невразумительное.
Мои изумительные вещицы! Да, когда-то они меня радовали – когда я собирал их с азартом заядлого коллекционера. Однако радость от приобретения, как правило, длилась недолго. Взгляд привыкал, и любое сокровище воспринималось как должное. В то время как достояние ума… Подобные мысли суть верный признак наступающей старости, все всяких сомнений, раньше я о таком не задумывался. И эта юная пара, с их свежим взглядом, с их сердцами, открытыми прелести красивых вещей, уж точно задумается нескоро.
Мы вернулись в мой кабинет.
– Спасибо вам за экскурсию, – поблагодарила Сильвия за себя и за мужа. – Это большая честь, которой мы не заслуживаем. Вы действительно очень добры. Мы как будто попали в рай.
– Удивительно, что вы это сказали, – заметил я. – Этот дом называется «Райские угодья».
– Необычно название, но подходящее. Еще раз большое спасибо, мистер Минчин. А теперь, Гарри…
Она протянула ему руку, а я предложил:
– Еще по одной в честь реки?
Они рассмеялись, и мистер Марчмонт заметил:
– Вроде бы нет закона, запрещающего садиться на весла в подпитии.
Мы выпили, и миссис Марчмонт сказала:
– Здесь живет счастье, мистер Минчин. Вы никогда-никогда не должны продавать этот дом.
Ее слова ударили мне прямо в сердце, отозвались скорбным предчувствием, и я невольно спросил:
– А если я все-таки буду его продавать, вы его купите?
– Но ведь вы не хотите его продавать.
– А если вдруг захочу?
Мое внутреннее напряжение, кажется, передалось всему дому: он как будто затаил дыхание в ожидании их ответа.
– Мы его купим, – очень тихо произнес мистер Марчмонт. – Разумеется, при условии…
– Что мы сможем позволить себе такую покупку, – договорила за него жена.
Я даже не сомневался, что они смогут: люди, стесненные в средствах, не станут покупать лодку только затем, чтобы попользоваться ей на месте и кому-нибудь отдать при отъезде.
– А как же все ваши красивые вещи?
– Будем считать, что они прилагаются к дому.
– Вы серьезно? – спросили они в один голос и почти на одном дыхании.
– Пожалуй, да. Но мне надо подумать, – пробормотал я.
– Конечно, вам надо подумать. Конечно.
Они смотрели на меня с нескрываемым беспокойством, как на безнадежно больного, но их глаза сияли надеждой и радостью.
– Подумать только! – воскликнула миссис Марчмонт, словно в экстазе. Как будто ей вдруг явилось божественное видение. – Жить в таком месте!
Желая выиграть время, я предложил:
– Еще по одной в честь реки!
Однако на этот раз они отказались.
– Двух бокалов нам хватит.
– Позвоните мне из отеля, когда вернетесь с прогулки, – сказал я. – Я дам вам знать, что решил.
На их лицах отразилась неуверенность, и у меня сжалось сердце. Смогу ли я отступиться? Или дороги назад уже нет?
– Я провожу вас до причала, – сказал я.
Они улыбнулись, и я улыбнулся в ответ. Но я улыбался от облегчения, что можно еще на какое-то время отложить окончательное решение, а они улыбались потому, что уже все решили и думали, что я тоже решил. Победа! «Райские угодья» уже почти в их руках. А из моих рук они ускользают – это ли не поражение?
Уже смеркалось, когда мы вышли из дома.
– Я пойду первым. Тут не очень надежные ступеньки.
Мы благополучно спустились к лужайке, и я спросил:
– Вы сами мне позвоните или мне вам позвонить?
– Мы позвоним, – сказал мистер Марчмонт. – Мы не знаем, когда вернемся.
Мы дошли до второй лестницы, спускавшейся от садовой стены на причал.
– Смотрите, лодка на месте! – воскликнула миссис Марчмонт.
– А ты думала, что она уплывет? – спросил ее муж.
– Я не доверяю твоему умению вязать узлы, – отозвалась она.
Мы рассмеялись: она произнесла «узлы» так, что это было больше похоже на «узы», и мы, конечно, подумали о брачных узах. Я наклонился придержать каноэ. У меня нет опыта управляться с каноэ: я предпочитаю обычные лодки. Миссис Марчмонт уселась на заднем сиденье, мистер Марчмонт – на переднем. Весла сверкнули, опустившись в воду.
– Уормуэлл в другой стороне!
Они обернулись ко мне.
– Мы хотим пройти дальше вверх по течению, – пояснил мистер Марчмонт.
– У реки больше не будет домов, – предупредил я.
– А нам и не надо! Нам и не надо!
– На обратном пути загляните ко мне, – сказал я. – Крикните снизу, я вас услышу. Я спущусь и скажу, что решил… если что-то решу.
– Пожалуйста, пусть это будет «да»!
Они попытались помахать мне на прощание, легкая лодка качнулась, но тут же выпрямилась, и они уплыли прочь. И только глядя им вслед, двум белым фигурам, словно сияющим в вечерних сумерках под тихий плеск весел, я вспомнил о лебедях.
Я вернулся за письменный стол на веранде в настроении мрачном и скверном. У меня часто портится настроение, подчас без причины, но сейчас причина была: дом как будто меня обвинял. Смотрел с укором глазами-окнами, и взгляды этих окон были красноречивее всяких слов. «Почему ты решил меня бросить? Здесь ты был счастлив, насколько вообще может быть счастлив человек с твоим темпераментом. Это была любовь с первого взгляда, разве нет? Разве ты не решил купить меня сразу, как только увидел? Помнишь, как ты обрадовался, когда вступил во владение? „Свободная недвижимость“ – так меня называли. И да, я был свободен и ждал тебя. Я, твой дом,
Я не знал, что ответить, и безмолвный голос продолжил: «Я скажу, почему ты решил меня бросить – по той же причине, по которой когда-то решил меня приобрести. Тогда ты влюбился в меня, а теперь – в них, в эту пару, которая только что была здесь. Ты их увидел впервые в жизни, но они тебе сразу понравились. Точно так же, как в свое время тебе сразу понравился я. И ты подумал: „Я смогу отождествить себя с ними. Их молодость будет моей молодостью, их счастье – моим счастьем, их дети – моими детьми, их будущее – моим будущим!“ Да, убеленный сединами мистер Минчин, ты подумал, что в этой паре ты обретешь новую жизнь, пусть опосредованно, но вернешь себе молодость! Но я не такой переменчивый! Я, видишь ли, однолюб! Я их не хочу, не хочу их вопящих детей, которые заглушат мои голоса своим визгом и не станут слушать меня, как всегда слушал ты, пока не явились эти двое. Повторяю: я их не хочу. И больше того: их здесь не будет!»
Это был голос ревности, голос, вне всяких сомнений, рожденный печальными, противоречивыми размышлениями длиной в целую жизнь, но я был вынужден его слушать, потому что чувствовал его обиду, чувствовал неприязнь старого дома, как дуновение холодного воздуха в спину, чувствовал угрозу неминуемого и долговременного разрыва, как это бывает после крупной ссоры с хорошим другом. Я пытался не слушать, но голос был очень настойчив, он рисовал мне безрадостные картины моей будущей жизни вдали от «Райских угодий», рисовал темными красками, такими же темными, как мои собственные мысли, – как тени, сгущавшиеся на реке, где пятно света под нависшими над водою ветвями могло быть белым лебедем.
Не только меня ждало мрачное будущее, но и дом тоже. Потому что Марчмонты не станут его беречь, сообщил мне безмолвный голос. Надолго ли хватит каприза, рожденного взаимной влюбленностью и подкрепленного чудесным погожим вечером и двумя бокалами сухого мартини (сухого, заметьте!), выпитого в честь реки? При нынешних трудностях с подбором прислуги и при всех этих лестницах? Уж помяни мое слово, не пройдет и года, как «Райские угодья» вновь будут выставлены на продажу, и что тогда? Здесь устроят отель? Придорожную гостиницу с рестораном и общественным пляжем на речном берегу? Или дом престарелых, сумеречную богадельню – сумерки жизни сгущаются быстро! Или дом попросту выпотрошат изнутри и разобьют на отдельные квартиры – дома для бездомных, но только не для тебя. У тебя больше не будет дома. Для тебя это ценное слово утратит весь смысл. Ты сам отдал свой дом этим Марчмонтам.
И вот тогда я услышал хлопанье лебединых крыльев – звук, единственный в своем роде. Его не спутаешь больше ни с чем, он немного похож на тяжелое судорожное дыхание, будто сама атмосфера корчится от натуги, пытаясь удержать в воздухе это мощное тело, четырнадцать фунтов[76] костей, мяса и перьев, одно из самых тяжелых живых существ, способных летать. Кровь застыла у меня в жилах. Для меня этот звук был прелюдией к атаке, пульсирующим ревом бомбардировщика, готового сбросить свой смертоносный груз. Реку окутала тьма, я не видел, что там происходило, но перед моим мысленным взором стояла живая картина: размах белых крыльев, пикирующих на меня, и между ними – вытянутый фюзеляж, сходящийся к длинной шее и голове с острым клювом. Еще секунда, другая, и вот кульминация! И нет времени думать, надо действовать и защищаться, дать волю ярости и бессмысленной злобе, под стать злобе и ярости этого жуткого лебедя.