Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 60)

Два Вейна[67]

Ах, эти садовые статуи! Хозяин поместья по праву гордился своей коллекцией. Статуи украшали балюстраду террасы, обрамляли лестницу в сад, царили на квадратных и прямоугольных лужайках, отгороженных друг от друга плотными полосами высоких кустарников и аккуратно подстриженных тисов, – если смотреть на них сверху, эти лужайки напоминали шахматную доску. Статуи были повсюду, и поначалу, пока мы бродили по огромному саду в поздних сентябрьских сумерках, я еще как-то пытался их сосчитать, но вскоре сбился со счета. Некоторые стояли на низких постаментах на безупречно подстриженных газонах, другие – божества водной стихии – на крошечных островках посреди прудов, населенных золотыми рыбками. Каждая из этих статуй властвовала безраздельно в своем маленьком царстве, окутанная тайной и тишиной.

– Как называются эти участки? – спросил я, обводя взглядом лужайку, замкнутое пространство, окруженное плотной зеленой изгородью. – Они создают ощущение полного уединения.

– Теменосы, – ответил хозяин поместья, четко разделив слово на слоги. – Слово из древнегреческого.

– Теменос – священный участок, посвященный какому-то божеству, – блеснул я своими познаниями, но, кажется, не произвел впечатления на собеседника.

Одни статуи были вытесаны из серого камня, местами заросшего лишайником, похожим на золотистые пятна, другие – отлиты из какого-то темного матового металла, который, казалось, отталкивал солнечный свет. В сгущавшихся сумерках они как будто притягивали темноту – возможно, они никогда ее не отпускали.

Хозяин поместья и сам чем-то походил на эти металлические изваяния: в строгом, несколько старомодном сельском наряде, напоминавшем одеяние священника – бриджи с манжетами чуть ниже колен, черные шерстяные чулки на тощих ногах, твидовый пиджак с поясом вроде викторианских норфолкских пиджаков, – он выглядел в точности как они, и, когда он стоял в сумеречном теменосе, вытянув руку вперед и указывая на статую, которая тоже на что-то указывала вытянутой рукой, его легко было спутать с нею.

– Хочу показать вам еще кое-что, – сказал он. – А потом мы вернемся в дом, и можно будет готовиться к ужину.

К моему удивлению, он взял меня под руку и повел в самый дальний конец сада (в каждом теменосе была два выхода, соединявших его с двумя соседними огороженными участками). Когда мы вошли в этот последний теменос, хозяин поместья отпустил мою руку и наклонился, вроде как завязать развязавшийся шнурок. Я медленно двинулся к изваянию, которое даже на таком расстоянии заметно отличалось от всех остальных.

Все прочие были созданиями из древних мифов: боги и богини, сатиры и нимфы, дриады и ореады. Но эта статуя – нет. Я невольно ускорил шаги. Это была фигура мужчины в современной одежде, и что-то в ней показалось мне очень знакомым. Но точно ли это статуя? Я замер на месте и оглянулся, надеясь увидеть, что меня догоняет хозяин дома. Но его не было – он исчез. И все же вот он стоял прямо передо мной, протянув руку, словно для рукопожатия. Хотя нет: вытянутый указательный палец явно предполагал некое указание.

Я оглянулся еще раз, но в теменосе, уже окутанном вечерним сумраком, не было никого, кроме меня. Борясь с растерянностью и, честно признаюсь, со страхом, я заставил себя подойти ближе к статуе. Теперь я разглядел ее улыбку – тихую, загадочную улыбку, как на некоторых картинах Леонардо да Винчи. Она была словно живая, эта улыбка, точная копия улыбки хозяина дома, – и я снова остановился, не зная, чему верить: своим глазам или здравому смыслу. Пока я размышлял, где-то рядом раздался тихий смешок. Я испуганно вздрогнул: мне почудилось, что смеялась статуя. Но ее застывшее в улыбке лицо оставалось неизменным, а уже в следующее мгновение в теменос вошел хозяин поместья.

Он опять рассмеялся, не так наигранно, как в первый раз, и я неуверенно присоединился к нему.

– Прошу прощения за этот маленький розыгрыш, – сказал он. – Но так забавно наблюдать за гостями, когда они видят эту статую. Я даже специально проделал отверстие в изгороди, чтобы лучше видеть. Кое-кто сильно пугается. А кое-кто сразу же понимает, в чем шутка, и начинает смеяться еще раньше меня – и тогда уже я выступаю посмешищем. Но большинство реагируют так же, как вы: сделают шаг – остановятся, сделают шаг – остановятся, не зная, можно ли верить своим глазам. Забавно наблюдать за людьми, когда они не знают, что за ними наблюдают. Сразу понятно, кто из них… одарен воображением.

Я нервно усмехнулся.

– Выше нос, – сказал он, и мне сделалось неприятно, что он заметил мою растерянность. – Вы с честью выдержали испытание. Не абсолютный материалист, как те твердолобые наглецы, которые не понимают, в чем разница между тем, что мы видим, и тем, во что верим. И уж точно – уж точно – не паникер, как некоторые. Впрочем, я их не виню. Возможно, я бы и сам испугался. А вы прекрасно себя проявили. Сразу видно уравновешенного человека: благоразумного, но непредубежденного, осторожного, но решительного. Вы говорили, что вы писатель?

– В свободное время, – промямлил я.

– Значит, вы умеете видеть то, что скрывается за внешними проявлениями.

Пока он говорил, я мысленно сравнивал его со статуей. Да, общее сходство было поразительным – тот же большой выразительный нос, тот же покатый лоб, – но теперь я сам удивлялся, как мог спутать статую с живым человеком. Совсем иная текстура материала – свинца, судя по виду. Избавившись от суеверного страха, я подошел вплотную к изваянию. Заметил тонкую трещинку на черном чулке и бездумно ковырнул ее ногтем.

– Не надо! – воскликнул хозяин поместья. – Гипс легко крошится.

Я извинился.

– Прошу прощения, я не хотел портить вам ногу. Так это гипс? Он такой темный, как… как ваш костюм.

– Это краска, – пояснил он, – чтобы усилить сходство.

Я еще раз рассмотрел статую. Ее лицо и кисти рук были светлее одежды, но только чуть-чуть. Я подумал, что это как раз очень жизненно. Смуглая кожа хозяина дома иногда отливала почти металлическим блеском.

– А остальные статуи? Они из камня? – спросил я.

– Да, остальные из камня. Эта была экспериментальной.

– Экспериментальной?

– Мой собственный эксперимент. Я сам ее изваял. – Он даже не пытался скрыть гордость.

– Вы отлично придумали! – Я отступил на пару шагов и еще раз внимательно осмотрел статую. – Прямо вылитый вы. И сама статуя как живая. Кажется, что она дышит и движется.

– Движется? – переспросил он каким-то странным далеким голосом.

– Да, именно движется, – подтвердил я, захваченный собственными фантазиями. – Видите, у нее под ногами вытоптана трава. Неподвижные статуи не топчут траву.

Его ответ прозвучал сухо и даже как будто с прохладцей:

– Мои садовники стригут траву ножницами, я так распорядился.

Вновь неприятно задетый, что меня осадили, я сказал:

– И все равно статуя как живая, вот я о чем. – Мне вспомнился девиз на его гербовой бумаге. – Vayne sed non vanus. Я люблю каламбуры. «Вейн, но не тщеславный». Вы, но не вы.

– Vanus – это еще и «пустой». У нас принято переводить: «Вейн, но не пустой», – проговорил он уже мягче.

– В самую точку! – воскликнул я. – Да, это Вейн, но пустой ли он, вот в чем вопрос. Это просто комплект одежды?

Он пристально посмотрел на меня и произнес:

– Разве не «одежда говорит о человеке»?[68]

– Да, пожалуй. – Мне понравилось, как он ловко нашелся с ответом. – Но этот Вейн, кажется, больше вас. В смысле, крупнее по размеру.

– У меня страсть к крупным формам. Люблю большие масштабы.

– И тут вам есть где развернуться! – Я указал взглядом на большой особняк, прямоугольную глыбу тьмы на фоне ночного неба.

– Вот только слуги нынче не те, что были до войны, – заметил он невпопад. – Пришлось изрядно похлопотать, пока я не нашел подходящую прислугу. Но тем не менее ваша ванна, я думаю, уже готова.

Я понял намек и поспешил прочь, но он внезапно окликнул меня:

– Послушайте! Не трудитесь переодеваться к ужину. У меня есть идея. Фэйрклаф, как и вы, здесь еще не бывал, это первый его визит. Он не видел статуи. После ужина мы сыграем в прятки. Я спрячусь, а вы с Фэйрклафом будете меня искать – тут, в саду. Среди статуй. Вам может быть скучновато, потому что вы знаете, в чем секрет. Но если вам станет скучно, можете тоже меня поискать – и вряд ли у вас получится меня найти. Кто знаком с местностью, у того преимущество. Может быть, не совсем честное, соглашусь. Мы установим лимит времени. Если вы не найдете меня за двадцать минут, я побегу в «домик». При любых обстоятельствах.

– А где будет «домик»?

– Я скажу позже. Только не говорите ничего Фэйрклафу.

Я пообещал, что ничего ему не скажу.

– Но простите, пожалуйста, я не совсем понимаю, зачем…

– Ну как же! – перебил меня Вейн. – Я хочу, чтобы Фэйрклаф спутал меня со статуей. Хочу посмотреть, как он… как он испугается.

– А вдруг он ее опрокинет и она разобьется?

Прищурившись, он посмотрел на меня.

– Вы не знаете Фэйрклафа. Он человек тихий и робкий. Он не станет к ней прикасаться. Они никогда к ней не прикасаются, пока не узнают, что это такое.

Как я понял, под словом «они» подразумевались все гости поместья, жертвы розыгрыша со статуей: прошлые, нынешние и будущие. Мы поговорили еще немного и разошлись по своим комнатам.

У себя в комнате я застал дворецкого, который раскладывал на кровати мой вечерний костюм. Я сказал ему, что не буду переодеваться к ужину, и спросил, приехал ли мистер Фэйрклаф.