Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 57)

Тук-тук-тук.

Даже если я сейчас приду, чем я смогу ей помочь? Страхи неосязаемы и нематериальны, но они искажают лица. Кстати, было бы любопытно увидеть гримасу очень сильно напуганного человека. Наверняка это будет забавно: глаза выпучены, взгляд совершенно бессмысленный, губы кривятся в ужасе. Теоретически – да, очень даже забавно. Но застать в столь плачевном виде свою собственную сестру? Возможно, когда я приду, она будет сидеть на кровати, вцепившись в пододеяльник двумя руками, и робко выглядывать из-за краешка одеяла, как жена Синей Бороды. Или даже жевать уголок простыни, что, как известно, есть первый признак начинающегося слабоумия. Хотя, скорее всего, она будет лежать, съежившись под одеялом, бесформенным холмиком, по которому так и хочется шлепнуть. Трудно будет противиться искушению. Впрочем, я знаю, есть люди, которые никогда не укрываются с головой, потому что боятся, что их задушат во сне, надавят сверху, прямо поверх одеяла – и все. Да уж, приятного мало. Стоит только представить, что кто-то невидимый склоняется над тобою с такими убийственными намерениями… Но, возможно, сестры и не будет в кровати. Она должна была встать, чтобы постучать в стену. Может быть, я не сразу увижу ее в темноте: она спрячется где-то за креслом или даже в шкафу, среди вешалок с одеждой. Мне придется зажечь спичку. Бывает, что спички гаснут, вспыхнув лишь на секунду. Бросаешь их на ковер, и их тлеющие головки прожигают в нем мелкие дырочки. И вот что забавно: сестра может лежать у меня под ногами, а я ее и не замечу, пока она не завопит, когда на нее упадет спичка.

Тук-тук.

На этот раз стук был совсем слабый. Все-таки лучше к ней не ходить. Не стоит создавать прецедент, а то потом мне придется всю жизнь бегать к ней по ночам и спасать от надуманных страхов. К тому же, справляясь со страхами самостоятельно, дети быстрее их перерастают. Разумеется, я ничего не скажу сестре. Пусть она думает, что я не слышал, как она мне стучала. Она все равно не поймет, почему я не кинулся к ней на помощь, и решит, что я бросил ее в беде. Но я никогда бы не бросил ее в беде. Невзирая на холод, я сию же секунду вскочил бы с кровати и, набросив халат, побежал бы ее утешать: «Тише, тише. Все хорошо. Это всего лишь сон!». Возможно, когда сестра станет старше, я ей расскажу, что не пошел к ней намеренно. Свою битву она должна была выдержать в одиночку – мы все через это прошли. У каждого где-то припрятаны объяснения подобных поступков; с годами они вызревают, обретая налет ностальгической сентиментальности, к тому же есть некое извращенное удовольствие в том, чтобы рассказывать о себе в неприглядном ключе. Пусть это будет моим секретом. Сестра знает, а если не знает, то уж точно узнает теперь, что я сплю крепко. Если завтра за завтраком она что-нибудь скажет, я притворюсь, будто и вправду ничего не слышал, – детей так легко обмануть! Хотя, наверное, она постесняется упомянуть о сегодняшней ночи. В конце концов, я здесь вообще ни при чем: я не управляю чужими снами, в ее возрасте я сам спал как сурок. Сны об убийствах… явно неподходящие сны для ребенка. Надо будет при случае поговорить с ней и сделать внушение.

Шли минуты, стук больше не повторился. Я перевернулся на другой бок. Постель была теплой, уютной, но мне спалось бы гораздо лучше, если бы сестрица переселилась в другую комнату. Впрочем, это легко устроить.

У. Ш.[65]

Первая открытка пришла из Форфара.

«Мне подумалось, Вам понравится вид Форфара, – было написано на обороте. – Вы всегда интересовались Шотландией, и это одна из причин, по которым Вы заинтересовали меня. Я с большим удовольствием читаю все Ваши книги, но Вы уверены, что хорошо разбираетесь в людях, в частности, в собственных персонажах? Я сомневаюсь. Считайте, что это было рукопожатие от Вашего преданного почитателя У. Ш.».

Как всякий писатель, Уолтер Штритер постоянно получал письма от незнакомцев. Обычно послания были вполне дружелюбными, но иной раз попадались критические. Будучи человеком сознательным и совестливым, он всегда отвечал своим корреспондентам. Но ответы на письма читателей отнимали время и силы, необходимые для работы, и Уолтер тихо порадовался про себя, что У. Ш. не указал обратного адреса. В фотографии Форфара не было ничего интересного, и он порвал и выбросил открытку. Однако критика анонимного корреспондента засела у него в голове. Всегда ли ему удается передать настоящий характер персонажей? Наверное, не всегда. Он сознавал, что в большинстве случаев они были либо проекциями его собственной личности, либо, наоборот, ее полной противоположностью. «Я» и «не Я». Возможно, У. Ш. это заметил. Уже не впервые Уолтер дал себе клятву быть более объективным.

Дней через десять пришла вторая открытка, на этот раз из Берика-на-Туиде.

«Что Вы думаете о Берике-на-Туиде? Как и Вы, он стоит на границе. Надеюсь, мое замечание не показалось Вам грубым. Я не имею в виду, что Вы пребываете в некоем пограничном бреду! Вы знаете, как меня восхищают Ваши истории. Кое-кто называет их потусторонними. Мне кажется, Вам пора определиться: та сторона или эта, тот мир или этот. Вновь крепко жму Вашу руку, У. Ш.».

Уолтер Штритер обдумал прочитанное, и ему сделалось интересно: а кто это пишет? Мужчина или женщина? Почерк определенно мужской – строгий, твердый, уверенный, – и критическая манера тоже определенно мужская. С другой стороны, автор записки так по-женски прощупывал почву, явно желая добиться, чтобы Уолтер почувствовал себя польщенным и одновременно неуверенным в себе. В душе шевельнулось смутное любопытство, но он быстро прогнал его прочь: он был не из тех, кому нравятся эксперименты с новыми знакомствами. И все же ему было странно, что неизвестный ему человек рассуждает о нем и оценивает его сообразно каким-то своим представлениям. Поистине в этом есть что-то потустороннее!

Уолтер перечитал две последних главы из недавно написанного. Возможно, они и вправду далеки от реальности. Возможно, он сам, как и многие современные романисты, проявляет излишнюю склонность к бегству в вымышленный мир двусмысленностей, в мир, не совсем подчиняющийся рассудку. Но так ли это важно? Он бросил открытку с Бериком-на-Туиде в камин (на дворе стоял ноябрь) и сел работать, но слова заплетались, будто преодолевали плотный барьер самокритики.

Прошло несколько дней. У него появилось весьма неприятное ощущение раздвоенности, словно кто-то чужой захватил его личность и разрывает ее на части. Работа утратила прежнюю единую форму, как бы распалась на два потока, непримиримо противостоящих друг другу, и продвигалась заметно медленнее обычного, пока он пытался урегулировать эти внутренние разногласия. Ничего страшного, думал Уолтер, возможно, я просто нащупываю новый путь. Возможно, нынешние трудности – это обыкновенная болезнь роста, и теперь мне откроется новый источник для творчества. Осталось понять, как увязать эти противоречия друг с другом и вынести из их конфликта что-нибудь плодотворное, по примеру многих художников.

На третьей открытке была фотография Йоркского собора.

«Я знаю, Вас интересуют соборы. Я нисколько не сомневаюсь, что в Вашем случае это вовсе не признак мании величия, но небольшие церквушки бывают значительно интереснее. По дороге на юг я вижу немало церквей. Вы сейчас что-то пишете или пока пребываете в поиске идей? От всего сердца жму Вашу руку, ваш друг У. Ш.».

Уолтер Штритер и вправду интересовался соборами. Линкольнский собор был важным сюжетообразующим элементом в одном из его юношеских сочинений, и Уолтер писал о нем в книге о путешествиях. Он действительно восхищался громадами больших соборов и имел склонность недооценивать маленькие приходские церквушки. Но откуда У. Ш. это известно? Неужели это и впрямь признак мании величия? И кто такой этот У. Ш.?

Впервые его осенило, что у таинственного корреспондента были такие же инициалы, как у него самого. Хотя нет, не впервые. Он сразу это заметил, но не придал значения. Мало ли у кого какие инициалы, тем более такие распространенные: у Уильяма Швенка Гилберта точно такие же, у Уильяма Шекспира – и много еще у кого. И все же сейчас он подумал, что это по-настоящему странное совпадение. У него даже мелькнула мысль: не сам ли я отправляю себе открытки? Такое бывает, особенно у людей с раздвоением личности. Не то чтобы он страдал чем-то подобным. Конечно нет. Но как тогда объяснить происходящие с ним перемены – этот раскол в работе, который не только мешал ему сосредоточиться, но теперь стал влиять и на стиль, так что один абзац получался затянутым и тяжелым, с нагромождением придаточных предложений и чрезмерным количеством точек с запятой, а другой выходил четким и острым и состоял сплошь из коротких рубленых фраз?

Уолтер вновь присмотрелся к почерку на открытке. Почерк самый что ни на есть обыкновенный – так может писать кто угодно, – такой нарочито обыкновенный, что, возможно, поддельный. Теперь Уолтеру стало казаться, что этот почерк даже чем-то похож на его собственный. Он уже собирался швырнуть открытку в огонь, но вдруг передумал. Надо будет кому-нибудь ее показать, решил он.

Его приятель сказал:

– По-моему, тут все ясно, дружище. Эта женщина – сумасшедшая. Я уверен, что это женщина. Наверное, влюбилась в тебя и хочет, чтобы ты ею заинтересовался. Не бери в голову. Людям, чьи имена появляются в прессе, вечно пишут какие-нибудь сумасшедшие. Если эти открытки тебя беспокоят, просто выбрасывай их, не читая. Подобные личности склонны к проблескам ясновидения, и если она почувствует, что ее письма тебя задевают, ты от нее не отделаешься.