Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 56)
Джимми чувствовал какую-то странную легкость, почти безмятежность, словно разом избавился от всех обязательств: от обязательств перед своей пижамой, теперь рваной и грязной, перед собственной раненой лодыжкой, из которой шла кровь, перед письмами, поездами, долгосрочными договоренностями – всеми пустяковыми и действительно важными требованиями жизни. Замерзший, но отнюдь не несчастный, он уселся на крыше и стал ждать рассвета.
Часы на башне пробили три четверти, но непонятно, какого часа, и как только умолк бой часов, Джимми услышал скрежещущий звук, доносившийся вроде бы с противоположного края крыши. Он прислушался, забившись в угол между стеной с трубами и парапетной стеной. Страх подсказывал, что звук доносился оттуда, откуда пришел он сам. Да, это был звук шагов, и он приближался. Это мог быть только Рэндольф, который наверняка знал, как выйти на крышу не только из люка в Ониксовой комнате. Конечно, знал, иначе как бы он мог следить за своей спящей жертвой? Шаги приближались, остался последний поворот. Джимми действовал быстро, отчаяние придало ему смелости. На углу, где он затаился, над парапетом возвышался трехгранный выступ, повторявший очертания полноценных восьмиугольных башенок на краю здания. Отчаянно цепляясь за камень, Джимми перемахнул через балюстраду и скрылся в нише рядом с псевдобашенкой. Страх почти парализовал его, но шорох приближающихся осторожных шагов Рэндольфа заставил преодолеть оцепенение. Он почти повис на вытянутых руках, однако ногой нащупал небольшой выступ, покатый, шириной всего дюймов шесть – этого оказалось достаточно. Джимми перенес хват с плоского камня парапета на резной камень под ним, что требовало гораздо меньше усилий, и затаил дыхание. Здесь Рэндольф точно его не найдет, если только не перегнется через балюстраду. Слава богу, не перегнулся. Бормоча что-то себе под нос, он поднялся на конек крыши и рассмотрел дверцы дымоотводов – или что это было. Джимми наблюдал за ним сквозь квадрифолий, за который держался. Рэндольф пробормотал:
– Никуда он не денется. Найду его, когда рассветет. – И ушел прочь.
Часы пробили четыре, четверть пятого, половину, и восточный край неба начал светлеть, озаряясь пока еще бледным, едва различимым свечением.
Онемение, охватившее тело Джимми, уже вторгалось и в его разум, сделавшийся вялым и сонным, прежде всего от усилий, которые он прилагал, заставляя усталые руки держаться за каменную опору. Его спина сгорбилась, голова опустилась на грудь. Он шевелился, как мог, чтобы мышцы не затекли окончательно, но простор для маневров был мизерным, и скованные движения не приносили желанного облегчения. Вот почему он не сразу сумел поднять взгляд, когда услышал почти прямо над головой скрип открывшейся двери и звук осыпавшейся известки. Он узнал прошедшего мимо человека – это был Ролло.
Джимми чуть было его не окликнул, но решил промолчать. Почему Ролло вернулся? Почему он ни свет ни заря расхаживает по крышам замка Вердью, да еще с таким видом, будто он тут хозяин? Он еще не владелец замка. Ролло развернулся и все тем же небрежным прогулочным шагом пошел обратно к углу, где прятался Джимми. Его лицо было бледным и напряженным, но глаза горели победным огнем – нехорошим, жестоким огнем – и другими страстями, которые Ролло обычно скрывал в повседневном общении. Джимми видел, как его брови взметнулись вверх, подбородок слегка задрожал, а губы растянулись в ухмылке.
– Еще пять минут, пять минут. Дам ему еще пять минут, – пробормотал Ролло себе под нос и встал, прислонившись к стене.
Джимми мог бы коснуться шнурков его грязных ботинок, плохо завязанных и тоже грязных.
– Бедняга Джимми, бедняга Джеймс! – вдруг почти пропел Ролло каким-то странным, будто не своим голосом.
Джимми совсем растерялся: в его приятеля словно вселились две разных личности, ни одна из которых не была собственно Ролло.
– Ну, извини, Джимми, – добавил Ролло примирительно, голосом человека, у которого еще осталась хоть какая-то совесть и он хотя бы прекратил насмешничать. – Все равно твои шансы один к десяти. – Он зашагал прочь и скрылся за поворотом.
Джимми так и не понял, откуда у него взялись силы перелезть через парапет. Потом он долго лежал в водосточном желобе, судорожно хватая ртом воздух, а когда отдышался, приметил в стене зияющую дыру – открытую дверцу среди люков для выгребания сажи – и пополз к ней. И тут откуда-то слева донесся душераздирающий вопль. Казалось, этот пронзительный крик взмывает в небо сияющей аркой звука. Джимми показалось, он расслышал слова: «О боже, Рэндольф, это я!» – впрочем, он не был в этом уверен. Но пока он пробирался по открытому Ролло лазу и долго спускался по полуразрушенной винтовой лестнице, которая вывела его на хозяйственный двор за пределами замка, он все еще слышал судорожные, мучительные вздохи, прерывистые и неровные, но все же по-своему ритмичные, – вздохи, что последовали за воплем Ролло. Джимми запер маленькую неприметную дверцу ключом, который Ролло оставил в замке', и через рощу пошел вниз по склону холма.
Поздним вечером в тот же день в гостиницу «Королевская голова» во Фремби, маленьком городке в десяти милях от замка Вердью, пришел полицейский и заявил, что ему нужно срочно поговорить с миссис Вердью. Сама миссис Вердью весь день просидела в гостиничном номере, то и дело подходя к кровати и перечитывая записку, лежавшую на подушке. В ней было написано: «Вернусь через пару часов. Надо встретиться с человеком насчет машины. Ролло», – и стояла дата: «10 июля 07:30 утра». Миссис Вердью не поверила констеблю, когда тот сообщил, что с ее мужем случилось несчастье. На рассвете, вероятно, около пяти часов утра.
– Но смотрите! Смотрите! – воскликнула она. – Смотрите сами! Это его почерк! Он ушел в половине восьмого. Здесь так написано. Почему все англичане такие твердолобые?!
– У нас есть заявление от мистера Рэндольфа Вердью, – мягко проговорил полисмен. – Он утверждает, что… э… встретил мистера Ролло в замке. Сегодня, около пяти утра.
– Какой же вы глупый! – воскликнула миссис Вердью. – Это не Ролло. Это мистер Ринтул, который…
– Как вы сказали? Повторите, пожалуйста, имя еще раз, – попросил полисмен, вынимая из кармана блокнот.
Я тебя позову[63]
Я проснулся посреди ночи, вряд ли намного позднее полуночи, причем проснулся весьма основательно. Никакой вялой дремоты, никакого сонного оцепенения. Поразительная ясность мысли. Первым делом я принялся размышлять над очевидным вопросом: что меня разбудило? Вокруг было тихо. Глупая кисточка в форме желудя на витом шторном шнуре уже не раскачивалась, мягко стукаясь о портьеру. Давешняя противная муха тоже угомонилась. Наверняка где-то спряталась, может быть, в складках балдахина над кроватью. Мне не верилось, что она спит. Небось сидит, потирает передние лапки, как это свойственно всем представителям мушиного племени, – странный жест, подразумевающий некую сомнительную фамильярность, оскорбительное приветствие, которое даже не стоит внимания.
Мух привлекает все порченое и гнилое – что привело эту муху к моей постели, какие пророческие инстинкты заставляли ее метаться под балдахином судорожными рывками, привнося ноту злорадно-убийственного ликования в монотонное жужжание? Она назойливо лезла мне прямо в лицо, и мне приходилось ее отгонять. Сейчас мухи не слышно. Но я знал, что она где-то здесь. Прячется и выжидает, готовая возобновить свое заунывное напоминание о бренности бытия, это тягучее
Побеги дикого винограда тоже, кажется, прекратили свои упорные, непрестанные атаки на окно моей спальни. Возможно, мойщику окон надоело с ними сражаться, и он срезал их садовыми ножницами и бросил гнить на земле. Мне представились увядшие листья, пожухлые, бурые, съежившиеся в ожидании смерти… Что за бред иной раз лезет в голову?
Новая мысль появилась внезапно. Вероятно, меня разбудил стук. В соседней комнате спит моя младшая сестренка. Я вспомнил, как она говорила мне перед сном, и в ее умоляющем голосе явственно слышались командные нотки: «Если мне вдруг приснится, что меня убивают, я тебя позову. Я постучу в стену, и ты придешь и меня спасешь». Разумеется, размышлял я со смущенной, неловкой ухмылкой, сестрицу всегда пробивает на разговоры, когда надо ложиться спать. Это известная хитрость. Общепринятый способ выиграть время и оттянуть неизбежное. Законное право ребенка. Нельзя отправлять человека в постель, перебив его на середине начатой фразы. Человеку хочется обниматься, человек так умилительно искренен и прямодушен, что было бы попросту неуважительно и некрасиво прерывать его на полуслове. Он так хочет общаться, проявляет такой интерес…
Тук-тук-тук-тук.
Я так и думал. Но откуда взялись у сестры эти глупые мысли? Ребенок не должен задумываться о том, что ему может присниться, как его убивают. Ему вообще не положено знать, что бывают такие сны. Это чистый абсурд. Наверняка кто-то навел ее на эту мысль. Может быть, кто-то из слуг, чей разум исполнен нелепых страхов. Недавно я сам рассказал ей свой сон. Сущая ерунда, а не сон. Но что-то, связанное с убийством, там было. Иначе мне бы, наверное, и в голову не пришло, что его стоит кому-то рассказывать. Когда пересказываешь свои сны другим людям, они кажутся глупыми, пресными и банальными. Может ли столь заурядная вещь поразить чье-то воображение? Мне кажется, вряд ли. С другой стороны, всякий будет польщен, если ему доверяют тайны чужих сновидений. Достаточно вспомнить отчаяние и страх, что мелькают в глазах человека, который выслушивает твою исповедь с искренним интересом. Да, пожалуй, сны старшего брата это не то, от чего можно с легкостью отмахнуться. Возможно, в рассказе я даже слегка приукрасил свой сон.