Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 53)
– Мне кажется, это спорный вопрос. Есть категории… Мне пришлось потрудиться, чтобы составить каталог… Список вредоносных чешуекрылых большой, очень большой… Вот почему мне представлялось, что ваша смертная камера будет довольно объемной, возможно, достаточной, чтобы вместить взрослого человека, и что она представляет реальную опасность для того, кто не опытен в обращении с подобными приспособлениями.
– Ну, – сказал Джимми, – здесь достаточно яда, чтобы отравить полгорода. Но давайте я покажу ее в действии. – Он достал из кармана коробочку для таблеток. Бабочка, помятая, потрепанная и испуганная, неподвижно застыла, сложив крылья. – Сейчас вы увидите. – Джимми уже взял бабочку двумя пальцами и поднес к морилке, но внезапно услышал чей-то слабый, но вполне отчетливый крик. Что-то двусложное, может быть, даже его собственное имя. – Вы слышали? – спросил он. – Что это было? Как будто голос миссис Вердью. – Он резко обернулся и чуть не ударился головой о подбородок Рэндольфа Вердью, который буквально склонился над ним, пристально наблюдая за готовящейся операцией.
На лице хозяина дома мелькнуло какое-то странное выражение, но Джимми не успел его рассмотреть.
– Не обращайте внимания, – сказал Рэндольф. – Продолжайте.
Увы, увы, эксперимент по гуманному умерщвлению не задался! То ли бабочка оказалась крепче, чем представлялась, то ли отравляющие пары в морилке выдохлись от частого употребления. Бабочка неистово металась в тесном пространстве, и даже было слышно, как она бьется о толстые стеклянные стенки своей тюрьмы. Она цеплялась за ватный столб, прижималась к стеклу, ее тоненький хоботок судорожно сворачивался и распрямлялся, пытаясь втянуть хоть глоточек живительного воздуха. Но вот она ослабела. Упала с ваты и лежит на спинке на гипсовом дне. Дергает крыльями, молотит воздух тонкими лапками, словно катится на невидимом велосипеде. Внезапный судорожный спазм, и из брюшка вываливается густая масса желтоватых яиц. Тело бабочки дернулось еще дважды и затихло.
Джимми раздраженно передернул плечами и обернулся к хозяину дома. Выражение ужаса и восторга, промелькнувшее на лице Рэндольфа Вердью минутой раньше, теперь было явственным и неприкрытым. Помолчав пару секунд, он спросил:
– Каким именно из растений вредит эта мертвая бабочка?
– Ох, бедняжка, – беспечно отозвался Джимми. – Она вполне безобидна. Разве что гусеница может съесть два-три вязовых листочка. Они не вредители, они слишком редкие. Водятся в садах и парках, так написано в справочнике, – держатся стайками, как зарянки.
– И никак не вредят человеку?
– Совсем не вредят. По сути, это коллекционные экземпляры. Только эта конкретная бабочка для коллекции уже не годится, крылья повреждены.
– Благодарю, что позволили мне посмотреть, как работает ваше изобретение. – Рэндольф Вердью вновь уселся за письменный стол и не сказал больше ни слова.
Его молчание немного смутило Джимми. Он завернул морилку в бумагу и, застенчиво попрощавшись, ушел восвояси.
За ужином на столе рядом с графином виски, бутылкой содовой и чайником с горячей водой неизменно стояли четыре свечи в серебряных подсвечниках. Ими пользовались, чтобы освещать дорогу до спальни, поскольку в коридорах замка не было электричества. Сейчас, когда двое сотрапезников ушли спать, на столе осталось лишь две свечи, одну из которых Ролло зачем-то зажег, хотя в этом не было необходимости: ведь он еще не допил свой бокал даже до половины.
– Друг мой, – сказал он Джимми, – мне очень жаль, что эта твоя морильня нового образца не произвела ожидаемого впечатления. Однако Рэндольфу она понравилась, можешь не сомневаться. Мой братец – малый суровый, что есть, то есть.
– Да не такой уж суровый, – отозвался Джимми в некоторой растерянности.
– Скорее, как айсберг, который бьет прямо по миделю корабля, – сказал Ролло. – Вреда вроде бы нет, но удар ощутимый. Впрочем, ты не волнуйся, Джимми. Я точно знаю, ему понравилась твоя морилка. Он сам мне сказал. – Ролло отпил виски.
– Я рад, – сказал Джимми, и сказал правду. – Мне остался всего один день, и было бы жаль, если бы я чем-то его обидел.
– Да, и, боюсь, этот день ты проведешь с ним вдвоем, – с сожалением проговорил Ролло. – Я как раз собирался тебе сказать. Завтра нам с Верой надо будет уехать на целый день. – Он сделал паузу.
Вошел слуга и принялся неуверенно обходить комнату, словно не зная, чем ему заняться.
– Знаешь что, Джимми, – продолжал Ролло, – будь другом, задержись у нас на пару дней. Твое общество прямо спасает нас от тоски. У нас все есть, Уильям, нам ничего не нужно, – мимоходом заметил он, обращаясь к слуге.
Тот кивнул и ушел.
– Я пока не разговаривал с Рэндольфом, но я уверен, он будет рад, если ты еще несколько дней погостишь в нашем скромном жилище. Не нужно никому ничего говорить, просто оставайся, а послезавтра мы с Верой вернемся. Очень жаль, что нам надо уехать, но сам понимаешь, мы в поте лица добываем свой хлеб, а кто рано встает, тому бог дает. Да, кстати, уедем мы рано, на рассвете. Ты, наверное, еще будешь спать, и мы уже не увидимся, если ты не останешься. Я надеюсь, что ты останешься. Отошли телеграмму в контору, и пусть они идут к черту.
– Ты меня искушаешь, – улыбнулся Джимми, который и сам был бы рад остаться.
– Так поддайся искушению, мой мальчик! – Ролло весьма ощутимо хлопнул его по спине. – Я не прощаюсь, я говорю
Но пить Джимми не стал. Они разошлись по своим спальням, освещая себе дорогу мерцающими огоньками свечей.
«И как удачно, что у меня есть свеча», – подумал Джимми, тщетно щелкая третьим и последним в комнате выключателем – на прикроватной лампе. Без света знакомая комната казалась чужой и зловещей, пространство как будто сжимало голодные объятия темноты вокруг нимба жиденьких сумерек над пламенем единственной свечи. Джимми беспокойно прошелся из угла в угол, раздвинул шторы на одном из окон и впустил в комнату лунный свет. Но в его серебристом сиянии свет свечи сделался совсем тусклым, и Джимми снова задернул шторы. «Это окно лучше не открывать, – подумал Джимми, – оно выходит на парапет, и как-то не хочется, чтобы из сумрака ночи появилась бродячая кошка». Он открыл то окно, которое располагалось в отвесной стене. Потом умылся, почистил зубы, но все равно чувствовал какое-то смутное беспокойство и недовольство. Поворочавшись с боку на бок, он встал на колени рядом с кроватью и прочел молитву – не из-за особой набожности и не из суеверия. Просто ему почему-то захотелось помолиться.
На следующее утро слуга постучал в дверь его спальни.
– Войдите! – крикнул Джимми.
– Не могу, сэр, – раздался из-за двери приглушенный голос. – Дверь заперта.
Почему? Как такое могло случиться? А потом Джимми вспомнил. В детстве он всегда запирался в комнате на ночь, потому что ему не хотелось, чтобы кто-то застал его за вечерней молитвой. Должно быть, вчера перед сном он неосознанно запер дверь по старой привычке. Как странно! Впрочем, он не чувствовал никакого смущения, наоборот, был ужасно доволен собой – и сам не знал почему.
– Ах, да… Уильям! – крикнул он вслед удалявшемуся слуге.
– Да, сэр?
– Кажется, у меня в комнате перегорели все лампочки или там что-то с проводкой. Вчера вечером свет не включался.
– Хорошо, сэр.
Джимми потянулся к чашке с чаем. Но что это? Очередная записка от миссис Вердью!
«Дорогой Джимми (прочитал он)!
Прошу прощения за дерзость, но у меня для вас очень хорошая новость. Теперь вы уж точно не станете говорить, что женщины не помогают мужчинам в карьере! (Джимми не помнил, чтобы он говорил что-то подобное.) Как вы знаете, завтра нам с Ролло надо уехать. Он наверняка не сказал почему, поскольку это пока секрет. Он затевает одно предприятие, которое предполагает многочисленные судебные тяжбы и немалое адвокатское вознаграждение. Подумайте об этом! (Хотя вы, наверное, только об этом и думаете.) Я доподлинно знаю: он хочет, чтобы именно вы представляли его интересы в суде. Но для этого вам необходимо завтра же (то есть уже сегодня) уехать из Вердью. Уезжайте под любым предлогом, придумайте что-нибудь для Рэндольфа, отправьте себе телеграмму, если хотите быть особенно вежливым, – но вы должны уехать в Лондон вечерним поездом. Это ваш шанс, шанс всей жизни! Завтра утром свяжитесь с Ролло по телефону. Возможно, вы пообедаете у нас – или поужинаете? Стало быть,
P.S. Я рассержусь, если вы не приедете».
Джимми еще раз прочел записку, пытаясь найти скрытый смысл. Одно было ясно: миссис Вердью в него влюблена. Он улыбнулся, глядя в потолок. Она хочет снова увидеться с ним, и так скоро, так скоро! Он опять улыбнулся. У нее нет сил ждать ни одного лишнего дня. Какие они нетерпеливые, эти женщины! Он продолжал снисходительно улыбаться. Нетерпеливые и настойчивые. Эта ее совершенно безумная выдумка о «предприятии» Ролло и его, Джимми, шансе всей жизни! И она думает, что он поверит в эту небылицу?! Обед у них в Лондоне! Ужин! Какой еще ужин, если Ролло в тот самый день собирался вернуться в Вердью? В спешке она даже не озаботилась тем, чтобы придать своей выдумке хоть какое-то правдоподобие. И в конце: «Я рассержусь, если вы не приедете». Весьма убедительный аргумент! Она так уверена в собственной неотразимости?! Пусть себе сердится, сколько захочет.