Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 52)
– На самом деле я крепче, чем кажусь, – сказал он, отвернувшись.
– Крепче? В смысле, вы толстокожий? Вы, англичане, все толстокожие, – обиженно проговорила она, но потом ее голос смягчился. – Я давно собиралась сказать… – Было видно, что каждое слово дается ей не без труда, словно она произносит их против воли.
Но Джимми, все еще на волне раздражения, этого не заметил и грубо ее перебил:
– Что вы вернете мне мою морилку?
– Да нет же! – воскликнула она с досадой и резко поднялась. – Кто о чем, а вы все о своей жуткой бутылке с ядом! Мне надо было сразу ее разбить! – У нее перехватило дыхание.
Джимми тоже поднялся, глядя на миссис Вердью со смятением и чистосердечным раскаянием. Но она так разозлилась, что ничего не заметила.
– Я хотела сказать очень важную вещь… но вы как будто нарочно мне все усложняете! Я вам верну вашу морилку, – выпалила она, – а то вы как малый ребенок, у которого отобрали игрушку. Нет, не ходите за мной. Я распоряжусь, чтобы ее принесли в вашу комнату.
Она ушла, но Джимми еще долго слышал ее приглушенные рыдания, доносившиеся с тропинки на склоне.
Прошло несколько дней. В тот вечер, сидя за ужином, Джимми подумал, что, когда он вернется в Лондон, ему будет очень не хватать этих трапез в замке. После того странного разговора с миссис Вердью он несколько дней чувствовал себя неуютно за общим столом, тяготясь их вынужденным соседством: она смотрела на него с укором, говорила мало, и хотя он искал удобного случая, чтобы перед ней извиниться, она как будто его избегала. Они больше ни разу не оставались наедине. Он уже понял, что она не умеет контролировать свои чувства, и, возможно, ее гордость была задета. Но ее злость, или что это было, похоже, прошла. В тот вечер она выглядела прелестно, и он с удивлением понял, что будет скучать и по ней тоже. Под конец ужина Ролло произнес фразу, которая словно была комментарием к собственным мыслям Джимми:
– Скоро Джимми нас покинет, Рэндольф. Вернется в Лондон, в свою контору.
– Очень жаль, – отозвался Рэндольф своим мягким негромким голосом. – Мы будем скучать, правда, Вера?
Миссис Вердью сказала, что да.
– Ничего не поделаешь, такова жизнь, – философски заметил Ролло. – Редкие радости, сплошные печали. Боюсь, Джимми, тебе было скучно у нас в деревне, разве что местная флора и фауна хоть немного тебя развлекли. Тебе удалось пополнить свою коллекцию какими-то редкими образцами?
– Да, есть пара достойных, – с неохотой ответил Джимми, из скромности не желая хвастаться.
– Да, кстати. – Ролло налил себе бокал портвейна, поскольку слуги ушли из комнаты. – Не покажешь ли Рэндольфу это свое инфернальное приспособление, Джимми? Наш старик живо интересуется всем, что касается гуманного умерщвления. – Он посмотрел на брата, и его обычно жесткие черты лица смягчились заботливой братской улыбкой.
Секунду помедлив, Рэндольф сказал:
– Да, было бы любопытно взглянуть на изобретение мистера Ринтула.
– Это вовсе не мое изобретение, – возразил Джимми с легкой неловкостью.
– Прости меня, Ролло, но я с тобой не соглашусь, – неожиданно проговорила миссис Вердью. – Вряд ли Рэндольфу это интересно.
– Сколько раз я тебе говорил, дорогая, – Ролло взглянул на жену, перегнувшись через угол стола, – не спорить со мной? Я записываю все случаи, когда ты со мной согласилась. В последний раз это было в декабре тысяча девятьсот девятнадцатого.
– Иногда мне начинает казаться, что это было большой ошибкой. – В очевидном волнении миссис Вердью поднялась из-за стола. – Потому что как раз в декабре девятнадцатого я согласилась выйти за тебя замуж. – Она быстро вышла из комнаты, так что Джимми не успел даже подняться и открыть ей дверь.
– Ах, эти женщины! – Ролло откинулся на спинку стула и закрыл глаза. – Мы их любим, да, но иногда их темперамент просто невыносим. – Он продолжил перечислять многочисленные примеры женских капризов, пока его брат не предложил перебраться за карточный столик.
На следующее утро Джимми весьма удивился, обнаружив записку на подносе с чаем.
«Дорогой мистер Ринтул (так начиналась записка), раз уж нельзя обращаться к вам „дорогой Джимми“ („Я не говорил, что нельзя“, – подумал он), я знаю, мужчины, особенно англичане, не понимают скачков женского настроения, и все же прошу вас простить мою глупую вспышку несколько дней назад. Видимо, из-за здешнего воздуха или избытка извести в воде я сделалась несколько
С искренним расположением,
P.S. Я бы не стала показывать Рэндольфу эту вашу бутыль. У него в голове и без того много глупых идей».
«Какая милая записка», – сонно подумал Джимми. Он совершенно забыл о вчерашней просьбе Рэндольфа. «Я не стану показывать ему морилку, – решил Джимми, – если он не попросит снова».
Однако вскоре после завтрака слуга передал ему сообщение: мистер Вердью сегодня весь день у себя и с радостью ознакомится с изобретением мистера Ринтула (он произнес слово «изобретение» так, словно заключил его голосом в кавычки) в любое удобное мистеру Ринтулу время. «Что ж, – подумал Джимми, – если он хочет увидеть морилку в работе, надо найти, с чем работать».
Он вышел из замка, прошел по подъемному мосту через ров и направился на луговые террасы на склоне холма. Сверху эти террасы смотрелись просто изумительно: густая ярко-зеленая трава в россыпи всевозможных цветов. Так кого будем ловить? Около дюжины белых бабочек порхали над лугом, готовые удостоиться чести продемонстрировать свою предсмертную агонию мистеру Рэндольфу Вердью, но Джимми прошел мимо. Гордость коллекционера требовала более достойной жертвы. Минут через двадцать его поиски увенчались успехом: он накрыл сачком немного помятый, но вполне узнаваемый экземпляр бабочки многоцветницы. Спрятав добычу в коробочку для таблеток, Джимми пошел обратно в замок. Но по дороге его охватило странное чувство, которое он никогда не испытывал раньше: ему не хотелось отнимать жизнь у бабочки так безжалостно и напоказ. Это был не лучший экземпляр, который он мог бы добавить в свою коллекцию. Это было обыкновенное пушечное мясо. День выдался жарким, и, наверное, из-за жары разум Джимми слегка затуманился. Тихий гул насекомых и шелест травы придали невероятную свободу его мыслям и обострили восприятие. Зрение сделалось четким и ясным, в душе поселился безмятежный покой. Джимми шел, как во сне, и очнулся только у двери в свою комнату. Сон наяву мигом забылся, но оставил после себя одну мысль – даже не мысль, а скорее предчувствие, смутное опасение, – и внутренний голос настойчиво ему твердил: «Не показывай бабочку Рэндольфу Вердью, отпусти ее, выпусти из окна, а перед ним извинись».
Этот внутренний голос был так убедителен, что Джимми и вправду чуть было не выпустил бабочку на свободу. У него была склонность к внезапным иррациональным сомнениям и совестливым порывам, каковым он и следовал, если ничто не побуждало его к обратному. Но в данном случае как раз побуждало. Элементарная вежливость требовала удовлетворить просьбу хозяина дома. Из всех правил жизни именно правила хорошего тона распознаются проще всего и выполняются легче прочих. Отказать в просьбе хозяину дома означало бы проявить крайнюю степень невежливости.
– Вы так любезны. – Рэндольф поднялся навстречу Джимми и сердечно пожал ему руку, что Джимми счел несколько странным, поскольку такое приветствие как-то не принято между людьми, почти две недели прожившими под одной крышей. – Вы принесли ваше изобретение?
Джимми не стал повторять, что этот отнюдь не его изобретение. Он уже понял, что отнекиваться бесполезно. Он развернул сверток и отдал морилку Рэндольфу.
Рэндольф поднес ее к окну, подоконник которого располагался на уровне его глаз и чуть выше макушки Джимми, и поднял к свету. На донце продолговатой бутылки размером примерно с обычную банку для варенья лежала «подошва» из белого гипса, усеянная коричневыми, пушистыми по краям щербинками наподобие дырок в перезрелом сыре. Между гипсовой подошвой и стеклянной пробкой располагался широкий столб ваты. На ярлычке была надпись большими красивыми буквами: «
– Я могу вынуть пробку? – спросил Рэндольф чуть погодя.
– Да, – сказал Джимми. – Но осторожнее. Не вдыхайте пары.
Рэндольф задумчиво уставился в глубины бутылки.
– Запах даже приятный, – заметил он. – Но она очень маленькая. Мне почему-то казалось, что она будет намного больше.
– Больше? – эхом отозвался Джимми. – Мне вполне хватает такого размера. Мавзолей мне не нужен.
– Но у меня создалось впечатление, – сказал Рэндольф Вердью, – что вы используете это приспособление для уничтожения садовых вредителей.
– Если бабочек можно назвать вредителями, – улыбнулся Джимми.
– Боюсь, что какие-то бабочки, безусловно, относятся к категории вредителей, – проговорил мистер Вердью с какой-то печальной решимостью. – К примеру, капустницы. Разумеется, уничтожать следует только тех насекомых, которые действительно вредят растениям.
– Все насекомые так или иначе вредят растениям, – заметил Джимми.
Рэндольф Вердью провел рукой по лбу. В его глазах отразились напряженные, даже мучительные размышления, и он неуверенно пробормотал: