Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 47)
Казалось, незнакомец высказал все, что хотел, и ссутулился чуть больше прежнего, может, даже задремал. Похоже, холод его не тревожил. А вот сторож дышал с трудом и едва держался на ногах. Он прошелся по своей территории, поражаясь тому, как здесь опрятно, – жалкая пародия на его прежний настрой. Что за смятение в мыслях, что за тяжесть в голове! В его больном, измученном разуме медленно оформилось решение и, как кукушонок, вытеснило все прочие мысли. Сторож ослабил красный шейный платок, не вспомнив, чьи пальцы повязали его несколько часов назад, не вспомнив и о том, что до превращения в предмет туалета (не без помощи мыла и горячей воды) это была простая тряпка, в которую он заворачивал бутерброды. Жестяная коробка для ланча была чем-то совсем непривычным, темой для семейных споров, и только прибавка к зарплате как-то оправдала ее приобретение. Он уронил платок, полез в карман за складным ножом, но лезвие удалось вынуть с трудом. Смутно задумавшись, справится ли он сейчас, получится ли у него правильное движение – и почему он не практиковался, – сторож шагнул к жаровне. Она была единственным внушающим доверие предметом на этой улице…
Чуть погодя незнакомец, не касаясь столба, впервые обернулся и взглянул на тело ночного сторожа. Он даже зашел за ограждение и, вероятно, вспомнив приглашение покойника, протянул руки к еле теплой жаровне. Затем выбрался наружу, пересек улицу и свернул в глухой переулок напротив, оставив за собой цепочку темных неровных следов. Никто не видел, как он шел обратно, так что он, наверное, там и жил.
Морилка[57]
В отличие от большинства людей, Джимми Ринтул любил первый утренний час, от пробуждения до завтрака, единственный час за весь день, когда он был полновластным хозяином своему времени. С девяти пятнадцати утра и до самого вечера он подчинялся строгому распорядку, навязанному извне. Автобус, контора, быстрый обед где-нибудь в городе, снова контора, автобус, свободное время до ужина, которое можно было бы употребить с пользой, но каждый раз у него оставалось досадное ощущение, что это время потрачено зря. Если он ужинал в клубе один, то чувствовал себя заброшенным и никому не нужным, если – что редко случалось – в компании, то от таких вечеров у него на душе оставался смутный осадок тревоги. Он слишком много ждал от жизни и каждый вечер, ложась в постель, испытывал малоприятное ощущение, что чего-то недополучил. Сказать по правде, для того чтобы проявить себя в полной мере, ему нужен был стимул – сторонний интерес к его достижениям. В обществе, основанном на конкуренции, где старания вознаграждаются и ты точно знаешь, к чему стремишься, его способности и таланты раскрывались в полную силу. Как хорошо он учился в школе! Да и потом тоже все шло неплохо, пока были живы родители, которые искренне восхищались его успехами. Сейчас ему тридцать три, родители умерли, и рядом нет никого, кому было бы по-настоящему интересно, преуспел ли он в жизни. Да и жизнь как-то не слишком щедра на бесспорные знаки почета для взрослых мальчиков: никаких тебе памятных книжек в кожаных переплетах, никаких серебряных кубков, гордо стоящих на строгих подставках из черного дерева. Нет, награды от жизни не столь осязаемы, и Джимми, сидя в своей адвокатской конторе – в своем убежище, – иной раз тихо радовался, что наиболее блестящие победы прошли мимо него и ему больше не нужно страдать от ощущения собственной несостоятельности, потому что он так и не совершил восхождения на вершину горы Маттерхорн, не сыграл «Лунную сонату», не выучил испанский язык и не прочел «Критику чистого разума». Его устремления были гораздо скромнее или, скажем так, благоразумнее.
Но только не по утрам. Первый утренний час был еще не затронут апатией, неизменной спутницей унылого среднего возраста. Утреннее одевание давно превратилось для Джимми в своеобразный ритуал, и, как любой ритуал, он совершался ради ожидаемой кульминации. Каждый этап складывался из привычной последовательности движений, и волнение потихонечку нарастало, открывая разум навстречу приятным, бодрящим мыслям, раскрепощало его и воодушевляло. И вот кульминация: что же это? Всего лишь утренняя корреспонденция. Газеты и письма. Сказать по правде, не слишком волнующее событие. Но в газетах иногда попадались весьма дельные статьи о женитьбе – статьи, которые предупреждали читателя, что мужчине не следует торопиться связывать себя узами брака, разумнее будет дождаться мудрости, которая, как известно, приходит с годами, когда тебе чуть за тридцать или даже ближе к сорока. Эти статьи, если читать их с умом, между строк, и делать акценты на нужных абзацах, подтверждали, что все в жизни Джимми Ринтула идет как должно и его карьера, без всяких усилий с его стороны, строится очень даже неплохо. Газеты, стало быть, для успокоения души – а письма для сюрпризов! И сегодняшним утром какое-нибудь интересное письмо будет особенно кстати. Оно отвлечет его мысли от заковыристого вопроса, не дававшего ему покоя вот уже несколько дней, – вопроса об отпуске, до которого оставалось всего две недели.
Не поехать ли снова в Суонник? Отчасти из-за того, что с возрастом Джимми не обзавелся новыми интересами, он весьма дорожил увлечениями детства, среди которых первое место занимало коллекционирование бабочек. Он был человеком достаточно замкнутым, однако с соревновательной жилкой, так что подобное хобби подходило ему как нельзя лучше. Но увы! Джимми не обладал безграничным терпением настоящего коллекционера, его совершенно не интересовали распространенные виды бабочек – все эти совки, лишайницы и белянки с их раздражающе многочисленными разновидностями. Его привлекали только большие, красивые и редкие экземпляры. Одно время он грезил парусниками, которые воплощали в себе все перечисленные выше качества. Он съездил в Суонник, раздобыл несколько бабочек, занялся их размножением, и в итоге у него образовался целый выводок отменных зеленых гусениц. Однако их количество обескураживало, и он задавался вопросом, что с ними делать, когда они выйдут из куколок. Оставить их всех себе? Хотя зачем ему столько одинаковых образцов? Раздать даром, продать, выпустить их на волю? Пусть размножаются и плодятся на радость прочим коллекционерам. Или убить почти всех и оставить лишь нескольких, чтобы его экземпляры не утратили коллекционной ценности?
Все эти вопросы тревожили его молодой, честолюбивый, совестливый ум. В конце концов он убил всех. Но при виде четырех застекленных досок с сорока одинаковыми насекомыми, наколотыми на булавки, он охладел к парусникам безвозвратно. Он честно пытался разжечь в себе новую страсть: бражник сосновый, голубая орденская лента, – но ничто внутри не откликалось, сердце не принимало замену, его страсть, подобно любой сильной страсти, была постоянной и неизменной, даже отгорев. Он по-прежнему ездил в Суонник каждый год – из упрямства, в силу привычки, из сентиментальных соображений, в надежде все-таки обрести прежний пыл, – но не испытывал былого эмоционального удовлетворения. С каждым разом оно все убывало и убывало. Скоро его не останется вовсе.
Однако вот она, его морилка, стоит на комоде (зачем-то) – стоит и безмолвно требует жертв. Почти безотчетно он вынул пробку и вдохнул пары, отдающие миндалем. Уютный, приятный запах. Он никогда не понимал, как такой запах может убивать и почему цианистый калий внесли в аптечный список ядов. Но именно в этот список его и внесли, и Джимми пришлось расписаться в ведомости у фармацевта. Теперь же, из-за смертоносности препарата, ему придется прервать одевание и опять вымыть руки. Через пару недель, подумал он, я буду мыть руки по дюжине раз в день.
На обеденном столе лежал большой конверт из голубой глянцевой бумаги. Джимми не узнал почерка отправителя, и почтовый штемпель даже при самом тщательном рассмотрении не прояснил ничего. Конверт был заклеен так прочно, что Джимми не смог оторвать клапан пальцем. Он вскрыл конверт ножом и прочел:
«Замок Вердью
Мой дорогой Ринтул!
Как ты себя чувствуешь после нашего субботнего ужина? Надеюсь, неплохо. Впрочем, я пишу вовсе не для того, чтобы справиться о твоем драгоценном здоровье, которое, я уверен, не доставляет тебе хлопот. Я пишу с заботой о твоем удовольствии, по крайней мере, мне хочется думать, что мое предложение доставит тебе удовольствие. Я вроде бы слышал, как ты говорил (кажется, в нашу вторую встречу, в „Смолхаузе“), что в ближайшее время собираешься в отпуск? Не хочешь ли провести отпуск с нами, в Вердью? С „нами“ – то есть с моим братом Рэндольфом, моей же супругой и твоим покорным слугой. Боюсь, здесь не слишком-то весело, зато спокойно и тихо. Уж как-нибудь мы скоротаем дни, а по вечерам будем играть в бридж. Вы с Рэндольфом прекрасно поладите, я уверен. И, кажется, ты говорил, что коллекционируешь насекомых? Тогда непременно бери свой сачок, и морилку, и прочие приспособления для умерщвления жучков-паучков: здесь у нас изобилие тли и стрекоз, мушек и мошек, жуков и прочих вредителей – они в твоем полном распоряжении. Только не говори „нет“! Нам будет приятно, если ты к нам приедешь, и тебе самому, я уверен, будет забавно взглянуть на старинный замок и на наше житье-бытье в этом средневековом уединении. С нетерпением жду положительного ответа, и уже в следующем письме распишу все подробно, как удобнее добраться до