Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 40)
эти слова маг произнес чуть тише.
– Но если бы это был Конрад, – игриво заметила принцесса, – вы бы, наверное, догадались. Ну и последнее условие?
Голос мага упал до шепота:
– Ха-ха! – воскликнула принцесса, сотрясаясь от смеха, так что тень на стене затрепетала, точно бабочка над цветком. – Все равно я люблю этого Конрада!
– Но он совсем юный, ваше Высочество, ему едва минуло семнадцать.
– Это лучший возраст. Я люблю его.
– Он бездеятельный и вялый, это видно из письма: праздный мечтатель, а не мужчина.
– Я люблю его.
– Пока вы читали, я вызвал его тень – он далеко не красавец, потерял передний зуб.
– Правильные черты мне отвратительны – я люблю его.
– Он рыжий, веснушчатый и к тому же неряха.
– Это не страшно, я люблю его.
– Он своенравный и упрямый. Родители не могут с ним сладить.
– Я смогу – я люблю его.
– Ему нравятся насекомые и ползучие гады, у него в карманах – пауки и сколопендры.
– Я полюблю их ради него.
– Его влекут водопады, цветы и далекие виды.
– Я люблю его еще больше!
– Но, – сказал маг, вдруг посуровев, – я не уверен, что он любит вас.
– Ах! – ликующе воскликнула принцесса. – За это я люблю его еще сильнее!
Повисла тишина. Тень на стене покачнулась под гнетом собственной красоты и сползла на пол.
– Но он, конечно же, меня любит, – промурлыкала принцесса. – Все меня любят, и он тоже должен.
Она подняла взгляд на мага, ища подтверждения своим словам, но он уже исчез. И тут принцесса заметила, что чего-то недостает.
– Маг! Маг! – воскликнула она. – Вы забрали письмо Конрада. Верните сейчас же!
Но маг, если и слышал ее, то ничего не ответил.
Когда письмо Конрада попало в газеты, реакция публики была бурной. Его называли слезливым, и малодушным, и оскорбительным для принцессы. «Сын лесоруба решил стать братом милосердия», – гласил заголовок. Впрочем, многие согласились, что настолько нелепое письмо просто нельзя принимать всерьез. Конрад, очевидно, был слегка чокнутым. Принцесса обладала многими добродетелями, в том числе храбростью и бескорыстием. Разумеется, ей не хотелось бы оставаться одной во время поединка, и многие готовы были составить ей компанию, начиная с самого короля, и она не нуждалась в услугах какого-то молокососа, отпрыска лесоруба. Но она предпочитала не нервировать друзей и близких сценами своих душевных терзаний. Это лучшее, что она могла сделать, – так говорила она своим властным, чарующим голосом, – чтобы облегчить бремя, которое ее злая судьба налагала на весь королевский двор. Так что она удалилась от всех и терпела страдания в одиночестве, находя поддержку в своей собственной храбрости. Автор статьи снисходительно заключал, что Конрад, несомненно, был слишком тупоголов, чтобы понять столь утонченные чувства, но его родители, уж конечно, могли бы проследить, чтобы он не выставлял себя на посмешище перед всем честным народом, раз уж благородный пример его братьев не пошел ему впрок.
Конрад был слишком подавлен смертью Рудольфа, чтобы печалиться из-за того, что показал себя дураком перед публикой. К счастью, ему хватало дел, почти все время он проводил в лесу, наедине с собой, и потому далеко не сразу узнал о свалившейся на него известности. Однако соседи не преминули разъяснить его родителям, какое бесчестье их сын навлек на весь край. Он взбаламутил всю провинцию, говорили они, и правительство начало интересоваться, почему эта часть королевства так неохотно посылает добровольцев на битву с драконом. Это касалось многих людей, и слыхом не слыхавших ни о каком Конраде, – людей, которые вдруг осознали, что их могут заставить проявить героизм перед замком, даже не спрашивая их согласия. И люди стали шептаться, что, не ровен час, объявят указ о вербовке молодежи.
Родители Конрада делали все что могли, чтобы уберечь сына от злой молвы. Их обидело и озадачило его письмо, но они знали, как тяжело он переживал смерть брата, и не хотели тревожить его лишний раз. Но, когда он ходил по лесу, особенно в вечернее время, ему случалось замечать, как мимо просвистит камень или упадет под ноги сломанная ветка. Как-то раз он схватил одного из задир, мальчишку помладше его, и тот высказал ему все – очень подробно и не стесняясь в выражениях. Его дурацкое письмо снискало их краю дурную славу, а сам он был таким, сяким и немазаным.
Конрад старался не огорчаться и жил своей жизнью, не обращая внимания на всеобщую неприязнь. Но за пять лет, в течение которых свалившаяся на них напасть еще более усугубилась, настроения в обществе переменились. Пусть принцесса по-прежнему не испытывала недостатка в героях, но все больше становилось и таких, кто находил разумные доводы, чтобы на битву пошел кто-то другой, а они сами отсиделись бы дома. Эти умники не давали Конраду прохода, и Конрад, чья жизнь повернулась совсем не так, как он представлял пять лет назад, понял, что ему остается только одно: он сам должен бросить вызов дракону.
Он не стал упражняться, как его братья. Он не изнурял себя долгими прогулками по округе и не перешел на питательную, но невкусную пищу, не пришпоривал коня, если ему вдруг случалось заметить подозрительного вида куст, и не бросался на него с отчаянными криками, намереваясь его зарубить. Если бы он попытался проделать такое, то наверняка свалился бы наземь: наездник он был не бог весть какой. Он также не тратил свои сбережения на дорогое оружие и воинское снаряжение, как то: кирасу, золотые эполеты и плюмаж, – производившее неотразимое впечатление на зевак. Его подготовка была весьма скромной и стоила только умственных усилий. Он сочинял речь, которую ему придется произнести у подножия лестницы замка.
Он знал, что должен сказать о любви к принцессе, иначе дракон не покажется. Но после смерти Рудольфа прежнее равнодушие Конрада к принцессе сменилось откровенной неприязнью, едва ли не ненавистью. Он не мог заставить себя сказать, что любит ее, пусть даже и понарошку. Поэтому он позаботился о том, чтобы для алчного, глупого дракона его слова прозвучали бы как восхваление, но для него самого означали бы нечто иное. И вот речь была готова, осталось сделать последнее – отдать все сбережения Шарлотте, невесте брата. В последние недели, когда никто не нашел для него теплого слова и даже родители держались холодно, Шарлотта, против обыкновения, была очень к нему добра.
Он получил письмо из замка, на пергаменте, скрепленном большой красной печатью: в лестных и уважительных выражениях его призывали явиться для поединка к трем часам дня.
Конрад встал затемно, пока ноябрьское утро еще не успело как следует разгуляться. Он ехал на лошади, которую ему одолжил отец: конину дракон не ел. Конраду было бы спокойней на своих двоих, но ему пришлось нести с собой не только котомку с обедом, но и секиру, а до замка было семнадцать миль. Конрад надел старый костюм, потому что ему было жаль портить новый. Так он и ехал, по большей части шагом, хотя иногда и подстегивал лошадь, если та слишком мешкала, а люди бросали работу или же выходили во двор и смотрели ему вслед. Они знали, куда он направлялся, и хотя никто его не подбадривал, не было слышно и насмешек или оскорблений, что уже было неплохо.
Но через шесть часов, когда перед ним открылась долина, а впереди показался замок – и вся картина, с давних пор запечатленная в его памяти, явилась ему с новой силой, причем в такой пугающей близости, – его сердце упало. Он так и не смог съесть обед и вез его с собой (воспитание не позволяло выбрасывать пищу) в котомке, висевшей на шее. Его это смущало – он думал, что над ним станут смеяться. Но в тот день зрителей было совсем немного: представление давно всем приелось и почти ни в ком не пробуждало интереса.
Вскоре Конрад настолько приблизился к лестнице, что уже различал отдельные ступени, и толпа начала собираться. Какой-то мальчишка неожиданно продудел в оловянный рожок прямо в ухо лошади Конрада. Лошадь взвилась на дыбы, и Конрад, отчаянно хватаясь за гриву, с позором свалился на землю. Он прилично ушибся, но не настолько, чтобы не услышать, как люди в толпе посмеивались и говорили: вот уж герой так герой, даже не может удержаться в седле!
Конрад не решился снова забраться на лошадь, побоявшись опять упасть, но нашелся добрый человек, предложивший вести ее под уздцы у него за спиной, так чтобы он мог спокойно идти пешком, если уж ему так охота. Конрад был рад, что отделался от лошади. Но он понимал, как нелепо должен смотреться в своей пропыленной одежде, с секирой, которую держал, как посох. Толпа, привыкшая видеть своих героев бодрыми, удалыми и приятными для взора, смотрела на него хмуро. Он заметил, что люди скупятся на похвалы и улыбки. Как-то раз, еще в школе, он получил приз за усердие в учебе. Чтобы забрать этот приз, ему надо было пройти через длинный ряд однокашников. Они лишь секунду похлопали – таково было правило – и принялись буравить его придирчивыми, злобными взглядами. Сейчас ему вспомнилась та сцена.
А тем временем в замке принцесса Гермиона стояла, прижавшись лицом к оконному стеклу, и следила за каждым его движением.