Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 33)

Потея и отдуваясь, он дотянулся до окна и приник к колонне, выгнув колесом натруженную спину. Но его прозорливый мучитель его опередил. Лицо его не изменилось. Это было лицо Эрнеста, искаженное ненавистью. Это было лицо убийцы.

Ровно в половине седьмого, в первом утреннем свете, миссис Плэйворд вошла в открытые ворота усадьбы «Ковальня». «Боже святый, – подумала она. – Как же я попаду в дом, если горничные в отъезде, а молодой джентльмен еще спит?» Миссис Плэйворд одолевало весьма неприятное чувство, что она зря проделала такой путь. «Как-никак, а я уже не такая молоденькая, как раньше», – сказала она себе. Но раз уж она уже здесь, все-таки стоило убедиться, что все двери заперты. К ее изумлению, парадная дверь открылась как будто сама собой.

– Как же так?! – воскликнула миссис Плэйворд. – Он всегда был таким предусмотрительным, так опасался грабителей! – Она тяжело вздохнула и пробормотала себе под нос: – Ну, тогда, значит, сразу за дело. Где одна ступенька, там и все восемьдесят.

Собрав принадлежности своей профессии, она принялась взбираться по спиральной лестнице, ведущей в каморку на самом верху. Зрение у нее было слабое, что она нередко подчеркивала в тех случаях, когда наниматели пеняли ей за явное небрежение. Свет на лестницу падал из пары бойниц, располагавшихся в глубоких нишах. У второй из них миссис Плэйворд остановилась, отчасти чтобы перевести дух, а также чтобы дать отдых глазам – их пришлось напрягать, вглядываясь в полумрак башни. Подавшись вперед, она различила внизу дорогу.

– Ну и ну, – пробормотала она, – неужели Полкин вчера приходил и обронил на дорожке свое пальто? Оно что, так тут и лежало всю ночь?! Хорошее, черное пальто, которое, как он говорил, ему обещал мистер Эрнест. Некоторым все легко достается, вот они и не ценят.

Тяжело дыша, она продолжила подъем. В каморке царил кавардак: сундуки, картонные коробки, газовые горелки, каминные экраны, ненужная мебель – все свалено в кучу, и на всем лежит пыль. Миссис Плэйворд лишь мельком взглянула на этот ужас, потому что ее внимание привлекла одна странность. Окно было настежь открыто.

Она подошла к нему. Прямо под окном стоял большой черный сундук с плоским верхом, и в пыли, покрывавшей его толстым слоем, виднелись четыре странные отметины. По две пары двух видов. Дальние, ближе к окну – отпечатки ладоней. Пальцы, смотрящие в комнату, раскорячились и неестественно вытянулись, а там, где кисть переходила в запястье, тянулся длинный бесформенный мазок. Напротив них, на расстоянии вытянутой руки, виднелись другие отметины. Поначалу миссис Плэйворд не поняла, что это было: два симметричных черных пятна с закругленными верхушками и тонким пыльным следом между ними. Возможно, отпечатки коленей? Миссис Плэйворд запаниковала и выскочила из коморки с криком:

– Мистер Эрнест, мистер Эрнест, там наверху что-то случилось!

Никто ей не ответил. Она принялась барабанить в дверь мистера Эрнеста, но он не отвечал. Она распахнула дверь и вошла, но в комнате никого не было.

Мысль[52]

Генри Гринстрим всегда с нетерпением ждал послеполуденной прогулки. Ею он делил день. В идеальном случае ее предваряла сиеста, и он просыпался новым утром, с фальшивым рассветом, впрочем, исполненным такого же неявного обещания, что и настоящий. Однако вот уже несколько недель послеобеденный сон бежал его кушетки: едва Генри Гринстрим приближался к блаженному бессознательному состоянию, как его разум заполняли мысли и образы, не считавшиеся с его волей и не дававшие ему покоя.

Тем не менее прогулка по-прежнему оставалась для него главным событием дня, пусть даже он выходил из дома слегка уставшим. Она – покой, удовольствие, раскрепощение. Час и двадцать пять минут он наслаждался свободой, словно птица в полете. Впечатления и ощущения омывали его нескончаемым потоком, ничего ему не навязывая, а если и требуя внимания, то лишь мимолетного. Милые, нежные голоса безучастно провозглашали гармонию между ним, Генри Гринстримом, и духом всего сущего.

Точнее, провозглашали до некоторых пор. А с некоторых пор размеренный ход его мыслей стал нарушаться навязчивым чужаком – да, чужаком, но чужаком, явившимся изнутри. Подобно кукушке, этот пришелец вскоре уже перестал ограничиваться кратковременными визитами и занял его разум как собственный дом, отбирая пищу у его законных обитателей. Они томились и чахли, пока Генри Гринстрим выкармливал этого паразита.

Он знал, что это было и откуда взялось. Это была инфекция его разума, перенесшего обиду из-за действия столь тривиального, что, несомненно, больше ничей разум его попросту бы не заметил. В самом деле, он уже почти забыл, что с ним произошло – что-то, связанное с обманом доверия, которое (как тысячу раз заверял здравый смысл) никому не могло навредить. И когда эта мысль свербела в его сознании, она не вызывала чувство вины и не напоминала ему обстоятельства его проступка, а просто мучила и терзала, нарушала цельность нежной оболочки, охранявшей покой его разума.

Если это и не отравляло ему жизнь, то подтачивало силы, лишая способности радоваться, и отчетливей всего проявлялось во время послеполуденного моциона. В это время воздушные образы, наполнявшие его воображение, были не в силах справиться с тревожностью, и виды, открывавшиеся перед ним, не могли развеять его беспокойство. Городок сменялся пригородом, пригород – ленточной застройкой, и едва он достигал привольных сельских просторов, как пора было поворачивать назад. Мимо проносились машины, случайный бродяга спрашивал огоньку, собаки скучали на тротуаре. Все это не особенно воодушевляло, но в то же время настраивало на привычный лад. Даже уродливые домишки, в окнах которых виднелись растения в горшках или претенциозные фарфоровые статуэтки, наводили его на приятные размышления. Он уверенно смотрел вперед, ожидая воссоединения с этими простыми и привычными вещами. Но они утратили свою силу и уже не возвращали ему спокойствия, так что он придумал новый, менее приятный способ умственного досуга. Менее приятным он был потому, что состоял в подсчете минут, протекавших между появлениями этой Мысли. Подобным образом китайский преступник, подвергаемый пытке водой, мог бы занимать себя вычислением угла падения капель.

Мистер Гринстрим остановился у придорожного столба с указателем на церковь Астона. Он гулял полчаса, и Мысль успела посетить его двадцать два раза, то есть в среднем она возникала почти ежеминутно – чаще, чем вчера, когда это случилось лишь четырнадцать раз. Не иначе, это был рекорд – плохой рекорд. Что делать, чтобы избавиться от этого досадного наваждения? Может, перестать считать? Очистить разум? Он пошел дальше неверными шагами, не похожими на его обычную твердую поступь. Впереди октябрьское солнце клонилось к закату, позади трава (поскольку поля уже превосходили числом пригородные дома) окрашивалась золотом; вверху облака лениво ползли по небу, увлекаемые слабым ветром. Этот отрадный миг вобрал в себя всю гармонию, на какую была способна беспокойная земля. Мистер Гринстрим открыл сердце навстречу этой благодати и весь без остатка отдался освежающему ощущению тишины и покоя, как вдруг – вжик! – его снова ужалила Мысль.

«С этим надо что-то делать, – подумал мистер Гринстрим, – иначе я сойду с ума».

Он огляделся по сторонам. Слева, в живой изгороди, за зеленой полосой, виднелась калитка, от которой уходила наискось разбитая асфальтовая дорожка. Она вела на вершину невысокого холма и маняще поблескивала в лучах солнца на горизонте. Мистер Гринстрим знал, что дорожка ведет к церкви Астона, но он был настолько консервативен, что за все прошедшие годы, прохаживаясь по главной дороге, ни разу с нее не сошел. И вот теперь все же решился. Через несколько минут он оказался на возвышенности и словно попал в другой мир, несоизмеримо ближе к небу. Повернув влево, вдоль проселочной дороги, очерченной аккуратными деревьями и менее аккуратными сетчатыми загонами для кур, он не выпускал из виду церковь и наконец вышел на дорожку, которая вела прямо к ней, через скошенное поле. Церковь стояла к нему «спиной», длинная и приземистая, с квадратной башней у дальнего конца, придававшей ей сходство с кошкой, лежащей, подобрав под себя лапы, и, пожалуй, даже готовой замурлыкать.

Мистер Гринстрим остановился перед воротами церковного двора и воззрился на башню, пытаясь понять, что это были за странные штуки, диковато свисавшие по углам под парапетом. Издалека они напоминали кошачьи усы и тем самым довершали сходство самой церкви с этим зверьком. Усатая церковь! Мистер Гринстрим играл с этой идеей, пока его бдительный мучитель, не терпевший такой беззаботности, не кольнул его снова. Вздохнув, он взошел на паперть и прислушался. Ни звука. Он открыл неподатливую дверь и увидел еще пару дверей, обитых зеленым сукном. Обернувшись, закрыл внешнюю дверь, а затем и две внутренние – и почувствовал себя отделенным от мира. Церковь была пуста, вся целиком в его распоряжении.

Мистер Гринстрим уже много лет не был в церкви, не считая официальных церемоний или экскурсий, и не очень понимал, что делать. Церковь была построена в английском готическом стиле: легкая, воздушная и просторная, обставленная скорее скудно, нежели пышно. Вместо скамей были стулья из светлого, едва ли не белого дерева, соединенные перекладинами, которые в совокупности, благодаря пересечению вертикальных и горизонтальных линий, имели вид задорный и ладный благодаря сходству с судовой оснасткой.