Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 34)

Мистер Гринстрим прошелся по нефу, но ощутил нежелание – которое сам бы не смог объяснить – подняться на ступени алтаря. В любом случае, вряд ли там было что-то интересное, а восточное окно смотрелось явным новоделом. Шагая обратно вдоль северной стены, он читал монументальные надписи, черными буквами на белом мраморе или белыми – на черном. Затем он подошел вплотную к печке, внушительного вида колонне, из которой доносилось едва слышное потрескивание. Его обход, похоже, подошел к концу, но он ощущал некое смутное побуждение, словно церковь чего-то от него ждала.

«А впрочем, почему бы нет»? – подумал он, опускаясь на колени. Но не смог сразу произнести молитву: утратив привычку молиться, теперь он не знал, с чего начать. Более того, ему было неловко оттого, что он пришел сюда, рассчитывая на помощь религии, тогда как сам много лет пренебрегал налагаемыми ею обязанностями. Такая молитва была бы хуже, чем просто бесполезной, это было бы оскорблением, это настроило бы бога против него. Затем возникла та самая Мысль, вонзив в него свои острые зубы, и он стал молиться без промедления, горячо и бессвязно, умоляя об избавлении. Но его вдруг одолел болезненный страх, что недостаточно молиться про себя, ведь какие-то слова – возможно, самые главные и действенные – могли смешаться или попросту выпасть из фразы из-за невольной спешки его ума, так что он повторил свое обращение вслух. И только закончив говорить, отметил, как непривычно звучал его голос в пустынной церкви. Словно это был не его голос. Нетвердо поднявшись на ноги, он моргнул, ослепленный дневным светом, и, не оглядываясь, побрел прочь от церкви.

Ни разу на обратном пути домой мистера Гринстрима не потревожила Мысль. Облегчение и благодарность его были безмерны, но лишь на следующий день он осознал, что посещение церкви стало поворотной точкой во всей его жизни. Врачи говорили ему, что его главным врагом было болезненное ощущение вины. Теперь же, под защитой Астонской высокой церкви Святого Кутберта, ему было нечего бояться.

Все еще со страхом, но уже полный надежд он смотрел в будущее, в котором, благодаря молитве, веления его сердца не встретят существенного возражения со стороны его совести. Теперь он сможет отдаться им в полной мере. В чем бы ни состояли его желания, каковы бы они ни были, ему не нужно бояться, что они станут мучить его впоследствии. Сила, присутствие которой он ощутил в церкви, его защитит.

Стоял замечательный летний вечер. В такие погожие вечера ребята из прихода Астонской высокой церкви обычно играли в крикет на зеленой лужайке, но на этот раз игра не заладилась, так как несколько всегдашних участников не явились. Пришедшие ребята громко возмущались, ругали прогульщиков и строили догадки о том, какую забаву предпочли их товарищи.

– Я знаю, – сказал курносый паренек. – Я слышал, как они все обсуждали.

– Так скажи нам, Том Уигналл.

– Мне было велено никому ничего не говорить.

– Да ладно тебе, скажи, а не то…

В соответствии с негласным мальчишеским кодексом небольшое, но ощутимое физическое насилие освободило несчастного от дальнейшего сохранения верности данному слову. После короткой, но напористой атаки паренек с неохотой подчинился настойчивой просьбе товарищей.

– Это из-за того молящегося хрыча.

– Что? Из-за старого Гринджина?

– Да. Они будут за ним следить.

– Где?

– В башенной галерее. Фред Бакленд стащил у отца ключи.

– Ух ты! Им же влетит, если их там поймают.

– За что? Они ничего плохого не делают. Каждый может войти в церковь.

– Все-то ты знаешь. Они пошли в церковь не просто смотреть.

– Тогда зачем? Что они задумали?

– Ну, – произнес Том Уигналл с важным видом, – они решили его напугать. Вы знаете, что он там делает?

– Молится. Или что?

– Да, он молится. Но не про себя. Он молится вслух, а иногда вскрикивает и раскачивается на месте. И он молится не за отца и не за мать…

– У него их и нет, я слышал, – вмешался паренек постарше, которого, судя по его ехидному тону, совершенно не впечатлили откровения Тома Уигналла. – Он сирота.

– Так или иначе, – продолжил Том, ни капельки не смутившись, – он молится не за короля и не за родину, и не за то, чтобы стать хорошим или что-то в этом роде. Он исповедуется в грехах.

– Хочешь сказать, он кого-то убил?

– Фред Бакленд точно не расслышал, но это наверняка что-то скверное, иначе он бы не потащился в такую даль, чтобы сознаться в содеянном.

Такой аргумент произвел впечатление на ребят.

– Наверняка он кого-то убил, – уверяли они друг друга, – или совершил какой-нибудь подлог.

– Но это еще не все, – продолжил Том, опьяненный вниманием товарищей. – Он молится о том, о чем молиться нельзя.

– Да ну, молиться можно о чем угодно, – возразил кто-то из ребят.

– А вот и нет. Есть уйма вещей, о которых молиться нельзя. Во-первых, нельзя молиться, чтобы разбогатеть, и… – Он понизил голос. – Нельзя молиться, чтобы кто-то умер.

– А он об этом молился?

– Фред Бакленд сказал, похоже на то.

Мальчишки притихли.

– Я думаю, бедный старик просто сбрендил, если хотите знать мое мнение, – сказал паренек постарше. – Бьюсь об заклад, его молитвы никому не вредят, да и ему не помогают.

– Вот здесь ты ошибаешься, – возразил первый спикер собрания. – Здесь ты не прав. Фред Бакленд говорит, он очень сильно разбогател за эти последние полгода. И ведь правда! У него машина, шофер, все такое. Фред Бакленд сказал, что не удивится, если окажется, что он вообще миллионер.

– Ты прямо так уверен? – усмехнулся паренек постарше. – Так уверен, что от его молитв кто-то свалился замертво и оставил ему миллион? Очень похоже на правду, да?

Мальчишки замялись. На всех лицах явственно обозначилось сомнение, а один мальчик взял свою биту и принялся отрабатывать удар. Том Уигналл почувствовал, что теряет авторитет. Он был словно игрок в бридж, державший туза слишком долго.

– В любом случае, – с вызовом сказал он, – Фред Бакленд говорит, что эта церковь не место для типов вроде него, разбогатевших благодаря молитвам, за которые им должно быть стыдно. И точно вам говорю, он решил нагнать страху на старика Гринджина. Он собирается прокричать ему что-то с башни. Жутким глухим голосом. Гринджин решит, что это бог отвечает ему с небес или, может быть, дьявол, – и так напугается, что ноги его больше не будет в Астоне. И слава богу, я так считаю.

Голос Тома зазвучал громче, когда он вложил в него весь драматизм, на какой был способен. Но он упустил свой момент. Один или двое его товарищей сохраняли серьезный вид и кивали, но остальные, подчиняясь неуемной страсти всех мальчишек к смене вожака, бросали неуверенные взгляды на старшего товарища. Они сомневались. И ждали, что скажет он.

– Паршивые сопливые гады, – пробурчал тот, – оставили нас тут, как придурков, в такой хороший погожий вечер. Уж я бы им накостылял.

Раздались одобрительные возгласы, и он добавил:

– И, кстати, с чего они взяли, что этот тип будет молиться сегодня?

Том Уигналл угрюмо ответил:

– Он теперь ходит в церковь почти каждый день… И, если хочешь знать, Джим Чантри проехал мимо него на мопеде на той стороне Монастырского моста. Он чуть не подпрыгнул, когда Джим прогудел ему в ухо, – заключил Том злорадно. – Он будет здесь с минуты на минуту.

– Ладно, парни, – сказал паренек постарше, вальяжно потягиваясь, – вы тут оставайтесь, лупите глаза. Вам все равно больше нечем заняться. А я отчаливаю. – И он в гордом одиночестве направился в сторону главной дороги.

«Этих остолопов нужно как следует проучить, – подумал он. – Я им испорчу забаву».

Башенная галерея церкви Святого Кутберта в Астоне являла собой поистине примечательное сооружение. Пожалуй, самое необычное во всем приходе. Да и сама башня была необычной для церкви. Ее нижний этаж, поднимавшийся на пятьдесят с лишним футов до пола колокольни, выходил в основное пространство церкви – лишь одна арка отделяла его от нефа. Галерея – каменный проход вдоль стены башни непосредственно над западным окном – располагалась значительно выше арочного свода. Ее было видно только с западного конца церкви, и с нее открывался такой же ограниченный обзор, к тому же затрудненный свисавшими вниз колокольными канатами. Но Фред Бакленд и четверо его приятелей-заговорщиков различали сквозь проем какую-то часть последних шести рядов стульев. Сейчас их золотил солнечный свет, лившийся сквозь окно под галереей, из-за чего эта часть церкви напоминала театральную сцену.

– Ему уже пора быть здесь, как по-вашему? – прошептал один из сорванцов.

– Тихо ты! – шикнул на него вожак стаи. – Если он нас услышит, пиши пропало.

Они ждали. Трое сидели, прислонившись к стене, и глядели по сторонам с выражением невинного озорства. Фред, который не раз пел хоралы на этом насиженном месте, обхватил балясину и свесил ноги через край галереи.

Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Заходящее солнце уже не так ярко освещало авансцену, по углам пролегли тени. Ребятам стало трудней различать друг друга в сгущавшихся сумерках.

– Мне страшно, – прошептал кто-то. – Зря мы сюда пришли. Я хочу домой.

– Тише ты.

Миновало еще несколько минут. Темнота постепенно сгущалась.

– Эй, Фред, – прошептал второй голос, – во сколько твой отец приходит запирать церковь?