Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 35)

– Ровно в семь. Осталось четверть часа.

Они подождали еще немного, потом кто-то с натугой прошептал:

– Кажется, это он.

– Кто?

– Старик Гринджин, конечно.

– Ты что-то слышал?

– Нет, но я вроде бы заметил какое-то движение.

– Ты совсем сбрендил. Это тень от каната.

Они всмотрелись в темноту.

– Да нет, Фред. Это не тень. Там что-то двигалось, когда канат просто висел.

– Забавно, если кто-то еще шпионит за стариком Гринджином.

– Может быть, это он шпионит за нами?

– Кто? Старик Гринджин?!

– Конечно. Кто же еще?

– Там точно что-то шевелится. Вон, возле печки.

– Как я понимаю, до нас ему не добраться?

– Если только по канату, – уверенно сказал Фред. – Дверь на лестницу я запер, а другой ключ – только у моего отца. Ты что-то раскис, вот в чем беда. Сюда разве что черт по канату залезет.

– Но ведь ему не дадут войти в церковь?

– Он мог проскользнуть, если северная дверь была открыта.

Едва Фред успел договорить, как их лица овеяло сквозняком, и шесть колокольных канатов качнулись в разные стороны, задевая друг друга и отбрасывая зловещие тени.

– Это он, – прошептал Фред. – Слышите шаги? Спорим, что это он. Подождем, пусть остановится. А теперь, все вместе: «Бог покарает тебя, Генри Гринстрим, презренный грешник!»

Их голоса, слившись в похвальном единстве, прокатились по церкви. Они сами не знали, какого результата ожидали, но выяснить не успели: из двери на галерею, стуча ботинками, вышел ризничий и накинулся на мальчишек, как на крыс в ловушке. На миг его сковал страх совершить святотатство, дав волю гневу под сводами божьего храма, но затем он вскричал:

– А ну-ка, мерзавцы вы мелкие, выметайтесь отсюда! Ох, задам я вам жару, мало не покажется!

Случайный свидетель, окажись такой рядом, отметил бы, что звонкие оплеухи и всхлипы моментально стихли, как только их поглотил лестничный проем. Минутой позже звуки возобновились, еще громче прежнего. И хотя больше всего затрещин досталось Фреду, его приятели быстро лишились присутствия духа, увидев, как раскис их вожак.

– Придем домой, я тебя выпорю, как положено, – пробасил ризничий. – Будешь знать, как мешать почтенному джентльмену молиться богу.

– Но, пап, его не было в церкви! – возразил Фред, шмыгая носом.

– А хоть бы и так, – сурово ответил ему отец. – Твоей вины это не отменяет.

Несколько месяцев после этого предупреждения Генри Гринстрим не появлялся в Высокой церкви Святого Кутберта. Возможно, он нашел другое святилище, в которых, конечно же, не было недостатка в окрестностях. Возможно, как автовладельцу ему было удобнее посещать отдаленные сельские районы, где имелись церкви (предположим, что он в них нуждался), свободные от посягательств грубой ребятни. За ним никогда не водилось привычки посвящать кого-либо в свои дела, а в последнее время его лицо приобрело непроницаемое выражение, словно он скрывал свои мысли и от себя самого. И все же ему приходилось сообщать шоферу маршрут, и шофер был немало удивлен, когда однажды в декабре получил указание ехать в церковь Астона.

– Мы не ездили этой дорогой сто лет, – пояснил он свое изумление.

– Остановитесь, когда я постучу в окно, – сказал мистер Гринстрим, – и потом у меня будет к вам одна просьба.

В том месте, где тропа уходила в поля, мистер Гринстрим постучал в окно и выбрался из машины.

– Сейчас я пойду в церковь, – сказал он шоферу, – но я хочу, чтобы вы позвонили в дом священника и спросили преподобного мистера Рипли, не сможет ли он прийти в церковь и… принять мою исповедь. Скажите ему, что это срочно. Не знаю, сколько я буду отсутствовать.

Шоферу, по ряду причин, не особенно нравилось работать на мистера Гринстрима. На самом деле в это утро он сообщил ему о намерении уволиться. Но что-то в нервозной манере его теперь почти бывшего нанимателя тронуло его сердце, и он сказал, удивляясь самому себе:

– Не желаете, чтобы я сопроводил вас до церкви, сэр?

– О нет. Спасибо, Уильямс. Думаю, что уж смогу одолеть этот путь.

– Я просто подумал, что у вас не слишком-то здоровый вид, сэр.

– И поэтому вы увольняетесь? – спросил мистер Гринстрим, и шофер замолчал, прикусив губу.

Мистер Гринстрим медленно направился к церкви, неуклюже и безуспешно пытаясь обходить многочисленные лужи, оставшиеся после вчерашней грозы. Гроза бушевала весь вечер, и даже теперь, хотя ветер стих, небо все еще полыхало янтарными прожилками, словно продолжало гневаться, и вид у него был угрюмый и дикий.

Мистер Гринстрим дошел до паперти, но не стал входить в церковь. Он обошел ее по кругу, спотыкаясь среди могил, многие из которых не имели надгробий. На северной стороне, куда никто никогда не ходил, земля была неухоженной и неровной.

Обход занял несколько минут, но мистер Гринстрим тут же пошел по второму кругу. Вот тогда-то он и обнаружил ее – буквально наткнулся на горгулью, которую нынче, конечно же, заменили. Буря расколола ее надвое, но, как ни странно, две половины не разлетелись при падении, а лежали практически целыми в сырой траве на расстоянии нескольких дюймов одна от другой. Мистер Гринстрим никогда и не думал, что эта глумливая маска была такой огромной. Она раскололась по линии слива: на одной половине остался подбородок, на другой – глаза, щеки и уши. Посмотрев вверх, мистер Гринстрим увидел торчавшее в вышине голое горлышко водостока – длинное, изогнутое и блестящее, точно черная змея. Видимо, этот безрадостный вид утяжелил бремя его размышлений, поскольку он зашагал еще медленней, чем прежде. Однако на этот раз, завершив полный круг, он вошел в церковь и аккуратно закрыл за собой обе двери, внутреннюю и внешнюю.

Шел уже пятый час, в церкви было почти темно – окна казались полупрозрачными вставками в стенах. Впрочем, имелся еще один источник света, испускавший тускло-красное свечение, – горящий круг, висевший в воздухе на высоте в паре футов от пола. Он напоминал большой барабан, полыхающий изнутри, однако свечение было странным: казалось, оно не разгоняло, а, наоборот, сгущало темноту. Мистер Гринстрим не сразу понял, что это такое. Но, подойдя ближе и ощутив жар на лице и руках, догадался, что это печка. Прилежный ризничий, не забывающий о студеной погоде, растопил ее докрасна.

Мистер Гринстрим был рад этому теплу. Его руки замерзли, а зубы стучали. Ему хотелось подойти ближе к печке, но жар не давал приблизиться. Поэтому он отошел к его внешней границе. Вскоре он уже стоял на коленях, а потом – под воздействием тепла на уставшие разум и тело – погрузился в сон.

Должно быть, он проснулся от холода, жуткого холода, пробирающего до костей. Этот холод казался твердым, словно к его спине прижали кусок льда. Печка по-прежнему горела красным, но не давала его телу тепла – не больше, чем дружеский взгляд или улыбка. Откуда пришел этот холод, этот убийственный озноб? А! Оглянувшись через левое плечо, он увидел, что двери были распахнуты настежь. Он точно помнил, что плотно их закрывал, но теперь они были открыты навстречу небу и северному ветру. Закрыть их снова – минутное дело. Но почему они открыты? Задумавшись, он повернулся обратно к печке. Ну как же, конечно! Это наверняка был священник, а кто же еще? Священник Астонской высокой церкви, пришедший по его просьбе, чтобы принять его исповедь. Но куда он подевался и почему молчит? И что это за красноватый контур приближается к нему из темноты? На миг ему показалось, что это печка или ее отсвет, падающий на одну из колонн. Но движение продолжалось, распространяя перед собой ледяное дыхание, которое, как он теперь понял, не имело ничего общего с северным ветром.

– Мистер Рипли, мистер Рипли, – пробормотал он и завалился назад, к теплу печки, ощущая у себя на шее ее горячую хватку. А потом услышал голос, не похожий ни на один из слышанных им голосов, словно сама тьма заговорила с ним силой тысячи языков.

– Я твой исповедник. Тебе есть что сказать?

– Моя смерть будет моим ответом, – проговорил мистер Гринстрим, уже сознавая, что ему конец.

Когда шофер мистера Гринстрима обнаружил, что священника нет дома, он оставил ему записку и вернулся в машину, зная по опыту, что визиты хозяина в церковь могут длиться подолгу. Но по прошествии часа он почувствовал смутную тревогу и решил проверить, все ли в порядке. К его удивлению, церковные двери были открыты, а изнутри доносился запах, который он никогда не связывал с церковью. Осторожно продвигаясь в темноте, он приблизился к тому месту, откуда исходил непонятный шипящий звук, и зажег спичку. То, что он там увидел, заставило его развернуться и в ужасе броситься прочь. На пороге он чуть не столкнулся с мистером Рипли, спешившим из дома принять исповедь. Вместе они преодолели отвращение, с которым вряд ли бы справились в одиночку, оттащили тело мистера Гринстрима от печки и бережно уложили на тротуар.

Сначала в газетах писали, что мистер Гринстрим зажарился заживо, но медицинские светила придерживались иной точки зрения.

– По моему мнению, – сказал один из докторов, – он был мертв еще до того, как коснулся печки, и, как это ни парадоксально, по всем физическим признакам, умер от обморожения, а не от перегрева. Возможно, он пытался согреться – но этого мы никогда не узнаем.

Конрад и дракон[53]

Жил-был мальчик с отцом да матерью в стране, лежащей в пяти днях пути от границ Европы. Когда началась эта история, ему было двенадцать, и он еще не зарабатывал себе на пропитание, зато вволю резвился – чаще всего в одиночку – в лесу неподалеку от дома. Иногда он стоял и смотрел, как два его брата валят и пилят деревья, ведь они, как и отец, были лесорубами, и наш парнишка не раз возвращался домой верхом на стволе, подскакивая повыше лошадей. Поначалу он опасался свалиться, но потом пообвыкся и полюбил эту забаву, и ходил бы на вырубку с братьями чаще, однако боялся, что Лео скажет: «Ну, Конрад, пора тебе заняться делом. Возьми-ка поводья минут на десять». Или: «Конрад, иди-ка сюда и нагни это деревце, чтобы мне было сподручней его рубить». Конрад бы не ослушался, и пришлось бы ему делать то, что велит старший брат, разве что Рудольф вмешался бы и сказал: «Да ну его, Лео. Оставь малого в покое, от него больше помехи, чем пользы». Конрад был бы и рад, и смущен вмешательством Рудольфа. Ему хотелось быть полезным, но он боялся: вдруг лошадь отдавит ему ногу или деревце распрямится и ударит его? Он обожал своих братьев и искренне восхищался обоими, особенно средним, Рудольфом, – такие они были удалые и сильные. Ему не верилось, что когда-нибудь и он сможет работать с ними наравне, даже когда подрастет.