Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 37)
Королевский двор, как ему и подобает, облачился в траур и объявил всеобщий пост, поскольку все были единодушны в том, что дракона следует изничтожить любыми доступными средствами. Однако доблестных мстителей за погибшего принца ждало, по-видимому, непреодолимое препятствие. Дракон как будто испарился, исчез без следа. Исчезла даже пещера, из которой он вышел: опытные верхолазы тщетно спускались с утеса на крепких веревках, дабы обследовать каменный склон, вооружившись кирками и микроскопами. Даже росшие на скале цветы – которые, как говорили, любила принцесса, – цвели там же, на прежнем месте.
В народе роптали и говорили, что все эти якобы знатоки ищут совсем не в том месте, намеренно затягивая работу. Для обнаружения дракона были испробованы все средства, кроме взрыва самой скалы, что было бы небезопасно для замка. Дошло до того, что на веревке спустили глашатая, который, заикаясь от страха, обратился к дракону с просьбой огласить его собственные условия: дело в том, что ученые драконоведы объявили, что в прошлом драконов задабривали ежегодными жертвоприношениями, отдавая им на съедение и зрелых мужей, и совсем юных дев. Дракон не ответил, и глашатаю велели сыграть на его тщеславии и вызвать чудище на поединок от имени кого-нибудь из наиболее доблестных рыцарей королевства – пусть дракон сам назначит день и сразится с рыцарем один на один. Дракон по-прежнему не отвечал, и тогда глашатай, набравшись дерзости от проявления столь вопиющего малодушия, сказал, что, раз дракон так робеет, он сам, королевский глашатай (а то и его младший брат), готов с ним сразиться. Но даже такой оскорбительный выпад остался без ответа.
Дни складывались в недели, недели – в месяцы, дракон так и не появился, и народные страхи и опасения потихонечку улеглись. И вот что, помимо прочего, тому поспособствовало. Поначалу все боялись, что соседний монарх, потерявший старшего сына и наследника трона, потребует компенсацию, возможно, используя угрозы. Однако он повел себя неожиданно мирно. Он заявил, что в произошедшем нет ничьей вины: никто не смог бы дать достойный отпор дракону, и его сын принял благородную смерть ради (что правда, то правда) самой прекрасной дамы на свете. После такого великодушного заявления можно было надеяться, что он сам попросит руки принцессы Гермионы – ведь он был вдовцом, – но предложения не последовало.
Тем не менее в претендентах не было недостатка. Больше того: после случая с драконом их число возросло неимоверно. Вести об этом событии разнеслись за пределы королевства, так что имя принцессы Гермионы облетело множество далеких стран, куда еще не успела дойти молва о ее красоте. Теперь же к ее красоте прибавилась злая судьба: поговаривали, что дракон был той ценой, каковую она заплатила за свою красоту. Все это – вкупе со скрытностью, окружавшей ее уединенную жизнь и плодившей всяческие домыслы, – наделило принцессу необычайным очарованием. Всем в стране, даже самым обездоленным и неимущим, хотелось что-нибудь сделать для принцессы, но что именно, они не знали. Каждый день она получала мешки писем, и в каждом письме говорилось одно и то же: что она чудеснейшая из женщин, что автор письма ее обожает и желает, чтобы ему, а не принцу, была оказана честь умереть за нее. Кое-кто даже выражал надежду, что дракон объявится снова, и тогда они делом докажут свою беззаветную преданность прекраснейшей из принцесс.
Но никто, конечно, не верил, что дракон вернется. Некоторые из тех, кто не присутствовал при его появлении, заявляли, что дракон был всего лишь галлюцинацией, что принц умер от счастья, когда оказался так близко от своей возлюбленной принцессы, а зрители, одуревшие от восторга, вообразили себе бог весть что. Но большинство считало иначе. Драконы, подобно кометам и землетрясениям, явления редкие. Нам о них мало известно, говорили люди, но в одном можно не сомневаться: если уж мы увидали дракона раз в жизни, вряд ли нам доведется увидеть его опять. Кое-кто развивал эту мысль еще дальше и утверждал, что теперь королевство может быть спокойно: никакие драконы ему не грозят, оно, если можно так выразиться, исчерпало лимит драконов.
Не прошло и полутора лет, как рассказы о драконе превратились в досужие байки. На ярмарках и уличных шествиях публике демонстрировали чучело дракона и разыгрывали потешные сценки. Газетные писаки употребляли уже ставшее устойчивым выражение «дракон принцессы Гермионы», когда речь заходила о беспочвенном страхе или о том, что нет худа без добра. Те же, кто относился к дракону всерьез, радовались тому, что он возник и исчез, не принеся лично им никакого вреда. Множились фабрики, развивалась промышленность, страна процветала, и по прошествии приличествующего срока объявился новый соискатель, решившийся удостоиться чести просить руки принцессы Гермионы.
Его королевская династия была чуть менее знатной (в газетах писали: чуть более), чем династия его предшественника. К его приезду готовились даже с большим размахом, желая явить во всем блеске возросшее благосостояние королевства, и вся церемония была устроена совсем иначе, чтобы никто не подумал сравнивать ее с прежней. Одно из новшеств было таким: по настоянию военного министра, сказавшего, что это поможет набрать больше рекрутов, на уступе скалы – напротив того места, откуда показался дракон, – выстроился отряд пулеметчиков с оружием новейшего образца, хотя и с холостыми патронами. Кроме того, был обновлен этикет. Когда первый претендент на руку принцессы осознал грозящую ему опасность и повернулся к дракону, он воскликнул: «Возлюбленная Гермиона!» – или что-то подобное – в знак своей преданности и любви, на большее у него просто не было времени, однако никто не смог вспомнить в точности его слов. Новый претендент предложил, и все единодушно его поддержали, что он преклонит колено у подножия лестницы и произнесет небольшую речь наподобие молитвы, в которой выразит свои чувства – а именно, обожание и восхищение, – каковые не выразил его предшественник ввиду своей скоропостижной кончины.
И вот в назначенный день люди собрались еще большим числом, чем было прежде, полюбоваться на дивное зрелище. Все пребывали в прекраснейшем расположении духа, ибо намечавшаяся церемония совмещала целых два события: обручение всеми любимой принцессы и спасение ее от дракона. Всеобщее возбуждение достигло пика, когда пулеметчики, в сопровождении военного оркестра и народного музыкального ансамбля, выдали почетный салют. Когда же принц преклонил колено, дабы выразить почтение своей будущей невесте, тишина стала такой оглушительной, что от нее зазвенело в ушах. Но не успели последние слова слететь с его губ, как раздался страшный рев, скала задрожала, и бедный принц исчез в пасти дракона, который скрылся в расщелине, образовавшейся самым таинственным образом.
Последовавшее смятение нельзя описать словами. На неделю во всем королевстве воцарилась паника. Были приняты спешные меры по укреплению граждан во мнении, что причина всех бедствий кроется либо в развращенности отдельных личностей, либо в бездарном управлении страной. Самозваные проповедники, пользуясь моментом, собирали толпы приверженцев и объявляли, в ком был корень зла, и тут же на месте вершился кровавый самосуд над теми, чья вина состояла лишь в том, что они были уродливей или богаче большинства или как-то иначе выделялись из общей массы. Правительство отреагировало более сдержанно и провело ряд показательных казней, в числе прочих отправив на плаху и офицеров, распорядившихся снарядить пулеметчиков холостыми патронами. Даже король не избежал тайного порицания, отстранившего его от участия в сборе денежной компенсации, назначенной премьер-министром – от имени всего королевства, – в пользу отца погибшего принца: эта сумма была так велика, что потребовалось повысить налог на оптовую торговлю.
Одна лишь принцесса осталась вне подозрений. Как и прежде, в момент катастрофы она была совершенно одна, и никто точно не знал, где именно, но, когда спустя пару минут ее обнаружили в ее собственных покоях, в полуобморочном состоянии, ее храбрость изумила всех. Вскоре она нашла в себе силы собственноручно написать письмо с соболезнованиями тому, кто едва не стал ей свекром. Когда это письмо напечатали в газетах, его велеречивые обороты тронули каждое сердце. Принцесса называла себя несчастнейшей из женщин, ибо она навлекла смерть на двух бравых мужчин – второй, пожалуй, был даже достойнее первого. Но что вызвало бурю протеста, так это ее заключительное предложение: принцесса считала, что должна удалиться от мира. Со всех концов страны во дворец полетели письма с мольбами отказаться от этого шага, письма, столь многочисленные, что потребовались дополнительные почтовые поезда.
От героев, готовых на подвиги во имя принцессы, не было отбоя: по мере того, как возрастали ее несчастья, росла и ее слава. Она была популярна, как никогда. Общественность воспрянула духом, когда военные эксперты вынесли свой вердикт: бедствия не случилось бы, если бы пулеметчики были вооружены боевыми патронами.
– Пустить по нему пару очередей, – говорили эксперты, – и он нас больше не побеспокоит.