Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 117)

Он опять взял блокнот, с отвращением глядя на записи, сделанные не под теми датами, записи подтвержденные и зачеркнутые. Что, где, зачем? Неужели он никогда не давал другу твердого обещания непременно быть у него – заранее готовя пути к отступлению на случай, если внезапно возникнут другие, более интересные планы? Он очень надеялся, что это не так, но торопливые записи, многочисленные зачеркивания и строчки, налезающие друг на друга, чтобы вместились еще и другие мероприятия, отметали все надежды.

Льюис листал мятые испачканные страницы: когда-то большинство написанных на них имен кое-что для него значили, даже если были зачеркнуты – потом, может быть через энное количество страниц, они вновь появлялись в его ежедневнике, возвращенные из небытия в сферу его ненадежного гостеприимства.

Но погодите, что это за запись? «Среда, 26: ужин с миссис Г.Г.». Он не помнил, ни кто такая миссис Г.Г., ни когда была договоренность об ужине, и уж точно не помнил ее адреса. Тем не менее его предупредили – предупредили, – что если он хочет и дальше вращаться в обществе, ему не следует пренебрегать встречей с миссис Г.Г., кем бы она ни была.

Это она пригласила его на ужин? Или он пригласил ее к себе? «Миссис Г.Г. – среда». Какая среда? В году так много сред… Двадцать шестое какого месяца, когда, где? И кто вообще эта миссис Г.Г.?

Конечно, есть способы отменить встречу: можно сказаться больным, можно «честно» признаться, что он забыл про приглашение, или ему пришлось срочно уехать к тяжело заболевшему другу, – и еще множество оправданий. Ему не составит труда написать ей письмо и рассыпаться в извинениях – знать бы еще ее адрес!

Г. Г. Это ее настоящие инициалы? Или какой-то шифр? Или, может быть, прозвище? Грозная госпожа? Грациозная гордячка? Откуда ему это знать, если он напрочь ее не помнит? Остается одно: каждую среду быть готовым к ее приходу, если она все-таки соберется явиться к нему с визитом.

И вот наступила первая роковая среда. Льюис уже с утра не находил себе места, изнывая от нараставшей тревоги, в каждом шорохе, в каждом звуке ему слышались отголоски «Г» и «Г». Но что было делать, кроме как ждать и держать наготове угощение для гостьи?

К счастью для Льюиса, его слуга, как и он сам, категорически не привечал нежданных гостей.

– Если кто-то объявится, я скажу, что вам пришлось срочно уйти, – заявил Уильям. – Еще не хватало, чтобы нам докучали какие-то непонятные личности!

– Но я, кажется, сам ее пригласил, – проговорил Льюис с несчастным видом.

– Так она и не пришла. А если придет, я скажу, что сегодня вы заняты.

В это мгновение в дверь позвонили. Льюис с Уильямом переглянулись. Уильям шагнул вперед и открыл дверь.

– К вам дама, сэр. – Он замялся, вопросительно глядя на гостью.

Она ничуть не смутилась и решительно прошла в гостиную.

– Миссис Гордон Годфри, – сказала она.

Уильям вздохнул с облегчением и вышел из комнаты.

Миссис Гордон Годфри, высокая, сухопарая, темноволосая и красиво одетая, не стала садиться, хотя Льюис предложил ей самое удобное кресло.

– Вы, разумеется, меня помните?

– Конечно помню, – кивнул Льюис.

– Мне кажется, вы говорите неискренне. – Миссис Годфри нахмурилась. – Мы не виделись уже очень давно.

Она ненадолго присела и вновь поднялась. В полумраке вечерней гостиной Льюис только теперь заметил, что она выше его.

– Я уже старый, – сказал он. – Иногда память меня подводит. Но я бы не смог вас забыть, миссис Годфри, ваше имя записано у меня в ежедневнике. – Он открыл ненавистный блокнот и ткнул пальцем в страницу. – Миссис Г. Г. Среда, двадцать шестое.

– Да, – сказала миссис Годфри. – Когда это было?

Льюису показалось, что над ним насмехаются.

– Прошу меня извинить, – сказал он, – если я не всегда помню, что на какой день недели намечается. К тому же я часто записываю только инициалы, без уточнений.

– Как, например, Г.Г., – подсказала миссис Годфри.

– Или, возможно, другие «Г.Г.», – раздраженно проговорил Льюис, теряя терпение и понимая, что вместе с терпением теряет лицо. – В алфавите немало букв, и они часто удваиваются. Чем двойное «Г» хуже остальных? Вы, как я понимаю, дама достаточно пожилая и должны помнить старые комические куплеты: «Раз хе-хе, два ге-ге, скачет черт на кочерге». – Он ее ненавидел, знал, что это неправильно, и оттого ненавидел еще больше.

Она шагнула к нему, ее тень скользнула по полу и накрыла собой его тень.

– Вы мне нарочно грубите?

В комнату вошел Уильям.

– Ужин готов.

Но миссис Годфри лишь махнула рукой.

– Не предлагайте мне ужинать. Я не ем по вечерам. Нет нужды извиняться. Я уже ухожу. Но позвольте еще раз взглянуть на ваш ежедневник.

Льюис отдал ей книжку.

Она сказала:

– О, да… Но я не вижу никаких записей на среду, двадцать шестого.

Льюис уставился на пустую страницу.

– Что вы сделали? – Выпрямившись в полный рост, он встал лицом к лицу со своей гостьей. Запись о «миссис Г.Г.» на среду, двадцать шестого, бесследно исчезла. – У вас с собой ластик? – Он взглянул на ее руки в браслетах и кольцах, но не увидел скромной стирательной резинки. – Зачем вы пришли, миссис Г.Г.? – спросил он. – Просто из любопытства?

Она ответила без затей:

– Вы меня пригласили, и я пришла.

Уильям по-прежнему стоял в дверях.

– Миссис Годфри уже уходит, – сказал Льюис. – Будьте добры, вызовите ей такси. Ей нездоровится.

Пока он говорил, ее тень потянулась к нему и взметнулась под потолок. За окном вспыхнула молния, прогремел гром. Его внимание переключилось. Он смотрел в темноту за окном и прислушивался, умышленно не замечая гостью, эту «миссис Г.Г.», уже превратившуюся в пустое пространство на странице старой записной книжки… недобрый дух, выписанный невидимыми чернилами.

Но теперь, когда Уильям ушел, она вновь захватила его внимание – на секунду.

– Этот ваш человек… – произнесла она. – Ему самое место в сумасшедшем доме.

Льюис пробормотал:

– Если кому там и место, так это вам.

– Что вы сказали?

За окном снова сверкнула молния. Тень гостьи по-ведьмински заплясала на потолке. Прогрохотал гром.

Вернулся Уильям.

– Вы нашли мне такси? – спросила она.

– Да, мэм. Оно ждет у подъезда.

– Вы сказали водителю, куда ехать?

Разговор между Уильямом и водителем был коротким и почти беззвучным. Потом Уильям сказал:

– Похоже, он знает. Он уже там бывал.

Последовали слова и жесты прощания, после чего такси уехало прочь.

Пятно на кресле[162]

Пейшенс Каставэй была влюблена в своего мужа, когда за него выходила, во всяком случае, так она говорила себе потом, когда любовь угасла и она начала сомневаться, точно ли его любила. Какой непростой переход, и сколько неуловимых мелочей на него влияют! Ей еще случалось иногда смотреть на Гектора тем взглядом, каким она посмотрела на него впервые, когда он держал под мышкой ракетку – чемпион теннисного корта – и над его светлой бровью блестели бисеринки пота. А потом так совпало, что они играли в паре против двух общих знакомых или даже на каком-то соревновании – о, чудо! И что с того, что они проиграли? Уходя с корта, возможно, рука к руке или (даже) ракетка к ракетке, они испытывали чувство единения, возникающее из общей цели, пусть даже и не достигнутой.

Гектор иногда хмурился, если Пейшенс случалось запороть подачу, но сама она была снисходительна к мужу и даже втайне радовалась, когда его мяч, при всем напоре и горделивом огоньке в глазах Гектора, вылетал с поля. Она была довольна своей оборонительной тактикой на задней линии, позволявшей ей наблюдать за его отчаянными маневрами у самой сетки. Ее радовало, когда ее «мягкая свеча» приносила победу в сете, а героические усилия Гектора у сетки – прыжки до неба, грозившие разбить противников в пух и прах, – останавливал крик судьи: «Аут!»

Каким побитым выглядел Гектор, собирая свои мячи, чтобы продолжить сет, и как Пейшенс ему сочувствовала, глядя, как он сжимает их в своих больших и загорелых, но не особенно искусных для теннисиста руках и с хмурым видом отдает один мячик ей, своей партнерше.

Их жизнь, конечно же, не ограничивалась лишь теннисом. К тому же, по мере того как фигура Гектора становилась все более грузной и округлой, он все реже выходил на корт, хотя продолжал оставаться вице-президентом клуба, в котором они с Пейшенс впервые познали радость побед и горечь поражений. Но она с радостью вспоминала прежние дни и пыталась убедить Гектора вернуться к старому увлечению и играть в паре с ней, когда он был не на службе, – по четвергам и в уикенд. Она, конечно, могла бы найти с кем играть, но предпочитала играть с Гектором, и если он проигрывал и выходил из себя, особенно когда это случалось по ее вине, он нравился ей еще больше: это было так по-мужски.

Между тем Гектор для поддержания формы перешел на гольф. Он был не очень хорошим гольфистом, разве только на девятнадцатой лунке, и Пейшенс, игравшую вместе с ним, это раздражало. Она терпеть не могла, когда ей указывали на ее недостатки, многочисленные и многообразные, особенно по части свинга, который она так и не смогла освоить, как и Гектор, хотя он все время практиковался на газоне перед их домом, защищенном толстой сеткой от проезжавших мимо машин.

Пейшенс смотрела, как он выполняет эти размеренные упражнения, и думала, что хорошим гольфистом ему не стать, как бы он ни старался. Хоть бы он перестал относиться к этому всерьез – хоть бы не стоял за этой сеткой у стены сада с таким важным видом.