Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 116)

«Ты нам надоел», – казалось, говорил он.

До пятнадцатого декабря оставалось еще три недели – уйма времени, чтобы предпринять нужные шаги. Только какие? Да и стоит ли? Этот радиоприбор представлял собой новое слово техники, с «интуитивным управлением», как заявлялось в рекламе. Возможно, так оно и было, но с другой стороны, чего не услышишь в рекламе? Как понимать эту «интуитивность»? Может ли она проникать в частную жизнь Ферди? Разумеется, нет. И все равно его это тревожило, и он решил попросить своего знакомого, работавшего в области радиотехники, чтобы тот все ему разъяснил.

Ответ знакомого его не обнадежил.

– Они утверждают, – сказал он, – что этот прибор обладает необычными свойствами, чем-то вроде ясновидения. Это как бы радиомедиум. Вообще-то настоящие медиумы им интересовались и говорят, что это жалкое подобие и все такое. Будто бы там все основано на информации, которую предоставляют коллеги, нечистые на руку. Он очень дорого стоит, и если ты его не купил (надеюсь, что нет), советую немедленно вернуть его фирме, которая его тебе предоставила. В любом случае, не обращай внимания на то, что он говорит или притворяется, что говорит. Его называют «баламутом» – не случайно его покупают некоторые темные личности.

Ферди не покупал прибор, он арендовал его на месяц и собирался вернуть по истечении этого срока. А пока срок не истек, можно пользоваться им вовсю и испытывать его «баламутские» наклонности. Но в таком формате прибор не желал с ним общаться и упрямо молчал. Ферди не мог понять: неужели он лишился доступа к его тайнам? Кодовое число по-прежнему было записано на листке – эта абракадабра от современной науки, тринадцать символов, включая буквы и цифры, в случайной последовательности. Набрать их правильно было не так-то просто, зато неправильно – проще простого! Сколько бы он ни пытался, он все время ловил какие-то иностранные радиостанции, вещавшие о проблемах – экономических, политических, расовых, – совершенно ему чуждых. Казалось, человеческие отношения в тех странах не заслуживали внимания: число участников любого начинания, протеста или жалобы должно было исчисляться тысячами, чтобы стать достойной темой для новостей.

Ферди задавался вопросом: была ли у тех людей личная жизнь среди этих тысяч, десятков, сотен тысяч или миллионов, значивших для них нечто большее, чем условная связь с иной цивилизацией? Ему было сложно об этом судить, сам он вырос в маленьком сообществе, входившем в сообщество побольше, которое, в свою очередь, входило в еще большее сообщество – и дальше этого опыт общественных и личных отношений Ферди не простирался, число его друзей и знакомых не превышало сотню человек.

Приближался день, когда Ферди должен был вернуть радиоприбор, и он ни капли об том не жалел. Эта штуковина ничего ему не дала, лишь только напомнила о давних событиях, мыслях и впечатлениях – о суматохе молодости, когда он заблуждался и поступал опрометчиво, хотя и без злого умысла. Они были против него, они на него ополчились, и если они потерпели крушение, то это была их вина, а не его. Через радиоприбор они выражали ему свою неприязнь, и он не мог отделаться от них в предрассветные часы, когда мысли не слушались и он был особенно беззащитен перед чувством вины, пусть даже и ложным. Они не жалели его. Как он надеялся, что они парили (и парились!) в каких-нибудь адских пределах – он почти не сомневался, что они мертвы, – и мучились от своих наваждений, которые внушали и ему тоже! Может, подарить им эту новую машину, этого черта в табакерке, который покажет им, где они сошли с пути истинного?

Если кто-то из них еще жив, хотя он уже очень давно ничего о них не слышал, кроме как в предрассветные часы и через сомнительное посредничество радиоприбора, Ферди запросто мог бы подарить ему эту машину. А еще проще и дешевле будет вручить им фотокопию ее изречений, добросовестно записанных другой машиной – «С приветом от мистера Фердинанда Кростуэйта», – и оставить остальное на их усмотрение. Или на усмотрение его душеприказчиков, если они охотятся за его деньгами.

Деньги, деньги – вот корень зла. Эти люди считали, что он должен им деньги, и ему пришлось доказывать через суд, не жалея тех самых денег, что они неправы.

Он снова попробовал ввести нужные цифры и буквы, и внезапно прибор подал голос.

– Люди, которые у вас на уме, придут к вам сегодня около одиннадцати вечера.

Как ни странно, Ферди испытал облегчение. Во-первых, он не думал, что они придут, но, если все же придут, он будет рад, когда их визит подойдет к концу.

Послышался звонок в дверь – и вот они вторглись к нему, излучая странное свечение в полутемной передней.

– Что вам нужно? – спросил он.

– Нам нужен ты. – Они обступили его, одетые по современной моде, поэтому ему было трудно отличить мужчин от женщин.

– Боюсь, вы меня не получите, – сказал он, – что бы вы там ни думали. Будьте добры, уходите. – Он положил руку на телефон, едва различимый в полутьме, и не убирал ее, пока вокруг него вились эти полуодетые, полуреальные, полузабытые фигуры.

– Кто вы? – спросил он. – Когда-то я видел кого-то из вас или кого-то вроде вас.

– Закройте дверь, – сказал кто-то, и дверь закрылась.

– Дело такое, – проговорил самопровозглашенный привратник, к которому придвинулись остальные, побуждаемые стадным чувством. – Дело такое. Возможно, мистер Кростуэйт не помнит нас, но мы его помним.

Они начали наступать, и их присутствие, индивидуальное и коллективное, действовало на него гораздо сильнее, чем если бы они говорили с ним по одному.

Ферди словно пребывал в кошмарном сне оттого, что при всей ощутимости их присутствия, когда они все теснее сжимались вокруг него, не узнавал говорившего – вожака стаи. Они все наступали, и он угадывал в их бледных лицах полузабытые черты, знакомые ему со школьной скамьи, – как безжалостно обошлось с ними время! Они продолжали его теснить, и в их глазах не было теплоты. Он хорошо помнил подобные взгляды – на лицах школьных товарищей, на лицах многих мужчин и даже некоторых женщин, встречавшихся ему на жизненных виражах. Какое зло он им причинил, чтобы вызвать такую враждебность, такую сплоченность против него? Все деньги, деньги!

Это было невыносимо: если он и был виновен, то и они тоже, и даже больше, чем он, с их слившимися воедино голосами, напевавшими жуткий, скрежещущий мотив, гнусные позывные, призванные свести его с ума.

Злобные лица окружили его со всех сторон, и на каждом ясно читалось негодование, осуждение и обвинение.

– Убирайтесь, убирайтесь! – закричал он. – Занимайтесь собой, а не мной! Подумайте, сколько зла вы причинили миру, приставая к людям, как пиявки. Кровососы, все вы! – Он грохнул кулаком по хрупкому прибору, и призрачные визитеры рассеялись вместе с его сознанием. Когда наутро его нашли, его рука по-прежнему лежала на разбитом радиоприемнике.

Миссис Г. Г.[161]

Как большинство светских людей, связанных многочисленными обязательствами, Льюис Констант пользовался ежедневником. Сам по себе Льюис был человеком не то чтобы безответственным, но довольно рассеянным, из-за чего то и дело допускал непростительные оплошности.

Примером тому мог служить сам ежедневник. Льюис честно записывал свои «назначения», как он выспренно именовал запланированные визиты, а потом забывал свериться с записями, и все намеченные «назначения» напрочь вылетали у него из головы. Приходилось писать длинные письма с пространными извинениями, на которые его адресаты отвечали короткими вежливыми записками, демонстрируя понимание и великодушие.

Но так не могло продолжаться вечно. Как сказал ему один прямодушный приятель: «Мы с таким-то и таким-то понимаем, что у тебя сложности с выполнением договоренностей. Но у тебя наверняка есть ежедневник, как у любого нормального человека, и вовсе не трудно записать в нем: „Обед у X“ или „Ужин у Y“. В конце концов, когда ты сам приглашаешь нас на обед или ужин (что, кстати, бывает нечасто), мы всегда с радостью принимаем твое приглашение и не просто приходим, а приходим вовремя. Ты уже человек в возрасте. Друзья не будут вечно ждать перед запертой дверью, за которой нет не только обещанного обеда, но и самого хозяина дома».

Этот упрек Льюис принял близко к сердцу. Да, он был искренне благодарен друзьям за то, что они так долго прощали ему его слабости. Но теперь, перед лицом близящейся старости, Льюис осознал, что ему почти нечего отдавать. Собственно, он всегда больше брал, чем давал.

Он ненавидел свой ежедневник: эта книжка была как безмолвный тюремщик, связавший его по рукам и ногам и принуждавший делать то, к чему у него не было ни склонности, ни охоты. Льюис рассеянно пролистал свои записи: «Ужин у Дэниса, 14 июля». Он не явился на тот ужин, хотя извинился, и Дэнис, что не удивительно, больше его не приглашал.

Время поджимало. Денис и все остальные, младше его лет на десять, наверняка не будут ждать: ни приглашения на обед, который заведомо не состоится, ни гостя, который заведомо не придет. Льюис снова взял в руки ненавистную книжку. Ему не то чтобы очень хотелось все это читать, но записи сами бросались в глаза. Несостоявшиеся визиты, пропущенные встречи, обязательства и обещания – не только не выполненные, но даже не сглаженные извинениями. Его охватила паника. Как он умудрился так низко пасть?