Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 115)

Он решил дать прибору еще один шанс, а тем временем у него в голове продолжали звучать изводившие его голоса. Через день-другой он вызвал человека из прокатной фирмы, чтобы выяснить, все ли в порядке с устройством. Пришедший специалист был сама учтивость: он вставал, приседал, опускался на корточки.

– Не нахожу никаких неисправностей, – заявил он после того, как извлек из прибора серию визгов и писков, как и других, более отчетливых звуков трансляций из разных стран. – Что именно вы хотели послушать, сэр?

Это был вопрос на засыпку.

– Я слышу определенные звуки, – сказал Ферди, с трудом преодолевая стыд, – и не знаю, откуда они исходят. Я подумал, этот прибор мог бы их уловить и… ну, знаете… записать, а потом проиграть мне, если бы я захотел их послушать.

– Он это может, – произнес человек с теплотой в голосе. – Он для того и предназначен. Если бы мы с вами собрались побеседовать, что называется, один на один, он записал бы каждое слово. Хотите попробовать? – И он нажал на кнопку.

– Я вам верю, – поспешно проговорил Ферди до того, как успела включиться запись, – но эти звуки довольно необычные, и эта штука, – он махнул рукой на прибор, начинавший заводить свою шарманку, – похоже, их не улавливает.

– Какого рода звуки?

– Ну, даже не знаю. Я просто их слышу, или думаю, что слышу, и мелодию, как бы мелодию, которая возникает за ними.

– Что ж, – сказал человек, видимо, не являвшийся (или, во всяком случае, не желавший показаться) завзятым скептиком, – нас окружают всевозможные звуки, которых мы с вами не слышим, и некоторые утверждают, что мы можем улавливать звуки из прошлого, к примеру, крик распятого Христа, поскольку звуковые волны, вероятно, распространяются бесконечно. Вопрос лишь в том, чтобы настроиться на прием. Мы пока так далеко не продвинулись. Но мы можем попробовать еще раз, сэр.

– Будьте добры, – сказал Ферди. Его уши уже наполнялись знакомыми ощущениями, звуками и паузами, за которыми проскальзывала, наплывая на них (или под них), мелодия.

Послышалось жужжание, урчание или что-то еще менее отчетливое – и машина начала издавать звуки, которые не так уж отличались от тех, что слышались Ферди. Он внимательно слушал. Да, они были очень похожими, но более четкими, поскольку в них то и дело проскальзывало какое-нибудь слово, тогда как шумы у него в голове были всегда бессловесными, – это, скорее, напоминало репетицию оркестра, а голоса, ее сопровождавшие, обнаруживали не большую лингвистическую выразительность, чем скрипка или флейта. Но теперь в этой мешанине звуков, слов и имен начало возникать его имя – и другие имена тоже, как знакомые ему, так и незнакомые, – и им овладело странное чувство, этакий меланж из прошлого, настоящего и будущего, суммирующий и резюмирующий всю его жизнь, как это бывает во сне, и настоятельно взывающий к чему-то, что должно с ним случиться.

Слушая эту странную смесь, он ощутил нежелание посвящать постороннего человека в свои личные дела, как бы отрывочно и непоследовательно они ни были представлены.

– Это все очень интересно, – сказал он. – А вы могли бы оставить мне этот прибор на день-другой и показать, как его включать?

– Да, но у нас довольно высокие расценки на его аренду.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал Ферди чуть свысока, – долго я его держать не буду. Только покажите, как он работает…

На демонстрацию ушло время, поскольку Ферди не дружил с техникой, а этот прибор, недаром имевший такой необычный, прогрессивный и вызывающий вид, требовал уйму настроек.

– Вот то, что вам нужно, – сказал человек, поставив палец на кнопку. – Или можете поймать «Радио Люксембург»[160], да что угодно. А вот то, что вам нужно, – повторил он, снова коснувшись кнопки.

«А оно мне нужно? – подумал Ферди, зарисовывая расположение кнопки на листочке. – И точно ли мне оно нужно?»

Неожиданно все увиделось ему в новом свете.

– Я полагаю, – сказал он мастеру, когда тот снова водрузил прибор на стол и принялся собирать свои инструменты, – я полагаю, что вы сможете забрать его… этот объект… в любое время, как только я с ним разделаюсь.

«Или он разделается со мной», – добавил он мысленно.

– Конечно, сэр. На него огромный спрос. Это устройство уникально в своем роде. – Он принял залог и был таков.

«Разумно ли я поступил? – спросил себя Ферди, глядя на прибор, стоявший на столе с важным видом, уперев в столешницу когтистые лапы так, словно в жизни не видел радиоприемника (он и вправду не так уж много их видел). – Не считая нескольких звуков, хорошо мне известных, – они прямо сейчас звенели у него в ушах, – и нескольких имен, часть из которых мне незнакома, что еще он мне предложит?»

Он опять посмотрел на приемник с явной опаской, словно ожидая, что тот зашевелится, но этого не случилось.

«Не думаю, что сумею заставить его работать, – сказал он как бы себе в оправдание. – У меня никогда ничего не работает». И он даже не стал пытаться включить прибор в тот вечер, как и в следующие несколько вечеров.

«Я должен свыкнуться с моими мыслями, – повторял он про себя. – Почти у всех людей в моем возрасте, – он не стал мысленно уточнять, в каком именно возрасте, – есть мысли, которые им не особенно нравятся, но приходится с ними мириться. В моем случае они приняли определенную форму… голоса, мелодии и так далее, всякая галиматья… натуральные шумы в голове, совершенно неразборчивые, но они усиливаются, когда лежишь ночью без сна и пытаешься найти в них смысл. Эти снотворные таблетки не действуют – они только мешают умственной активности».

Однако вот же стоит эта машина на когтистых лапах, и ее аренда стоит недешево, почему бы не обратиться к ней еще раз? Вреда не будет, сказал он себе. Лучше знать правду, чем строить догадки.

Но с чего он решил, что машина знает правду? Для этого не было никаких оснований. Она промямлила несколько слов, мелькавших в его бессонных мудрствованиях, и выдала расплывчатую мелодию, отчего-то имевшую сходство с ними, но, может быть, это была просто некая разновидность самовнушения, которую прибор, несомненно, по-своему очень восприимчивый, уловил и воспроизвел ему?

Он, конечно, не станет спрашивать это чудо техники с причудливыми, неестественного вида формами, напоминавшими рисунки Дали, что за тайну оно скрывает, да и есть ли в нем тайна. Единственный способ выяснить – включить его, но Ферди категорически не хотелось этого делать.

«В любом случае, – подумал он, глядя на инструкции, которые мастер накарябал карандашом, едва ли более понятные, чем сам прибор, – он не заработает!» С этой утешительной мыслью он подошел к посланцу иных миров, с недобрым видом впившемуся в его стол когтями. Ну да, ничего не получилось, не считая скрежета и визга, какие мог бы издать любой радиоприемник. Из какой части света доносились эти жуткие шумы? Слава богу, к нему они не имели ни малейшего отношения.

Ферди снова просмотрел инструкцию. Может, он перепутал цифры? На бумаге было нацарапано как минимум двадцать цифр и букв. Он попытался вникнуть еще раз, может, теперь получится?

– У меня сообщение для мистера Фердинанда Кростуэйта, – вдруг произнесла машина. – Я уже долгое время пытался установить контакт с мистером Кростуэйтом. Есть события и люди, о которых он должен помнить, и мысли, связанные с ними, и время, к которому они относятся. Если он сможет увидеть эти события и этих людей, если он сможет вспомнить, как они выглядели, вспомнить мысли, которые их связывали, это сделает многих счастливее, включая его самого.

Ферди подскочил и выключил прибор. Он умел это делать, хотя не умел включать, во всяком случае, не в том режиме, чтобы он затрагивал его интересы и вещи, таким странным образом с ним связанные. Впрочем, он не поленился записать частоту, на которой прорвался этот удивительный голос.

Чей это был голос? В жизни каждого человека есть вещи, люди и голоса, которые хотелось бы забыть, и с течением лет это обычно удается. Но забывают ли нас те, кого забываем мы? Едва ли. Прилив времени может подняться достаточно высоко, чтобы стереть все следы прошлого на песке. Не будите спящую собаку, но, если она не спит и лает, лишая человека душевного покоя, особенно в предрассветные часы, когда мы так уязвимы перед нападками прошлого, да и настоящего тоже, пожалуй, будет мудрее прийти к соглашению с этой собакой – будь такое возможно.

Ферди снова подошел к прибору и совершил необходимые манипуляции.

«Теперь он уже и не вспомнит меня», – сказал он себе. Но ошибся.

– Если наш друг Ферди нас не помнит, – произнес тот же голос, – то мы его помним и, более того, с радостью (если это подходящее слово) увидимся с ним в любое время, днем или ночью, но лучше ночью, потому что ночью большинство из нас свободны, как и он будет свободен, лежа в мягкой постели. Мы не отнимем у него много времени: говорить нам особо не о чем, мы просто посмотрим на него и напомним о себе. Он не очень-то ладит с календарем, но я предлагаю пятнадцатое декабря, когда предрождественская лихорадка почти пройдет и у него будет свободное время. Мы уже не такие, какими были когда-то, да и он тоже, смею сказать, изменился с годами, но мы узнаем друг друга.

Ферди уже собирался выключить прибор, когда он, словно отпрянув на своих когтистых лапах, выключился сам и больше не включался.