Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 114)

Да, вполне готова, но точно ли она ничего не забыла? Фонарик, фонарик! Должно быть, она уронила его, выбегая из «графской» спальни, а он ей понадобится, чтобы не заблудиться в темных коридорах, ведущих к прихожей, и потом, когда она выйдет из дома, на дорожке – влево, вправо? вправо, влево? – к гаражу. Без фонарика и думать нечего проделать все эти запутанные маневры, а она, по-видимому, уронила его в соседней комнате.

Милдред спорила с собой, то хватая чемодан, то ставя его обратно на пол, пока из-за портьер, словно из-за картинной рамы, не просочился первый утренний свет.

– Вот же черт, – пробормотала она и открыла дверь в соседнюю комнату.

С той стороны, как и с этой, у двери имелся выключатель, что, несомненно, было удобно для тайных свиданий. Ее пальцы сразу нащупали кнопку, и в комнате вспыхнул свет, буквально взорвавшись в люстре. Что же она увидела? Она хотела увидеть только одно – свой фонарик. И да, вот он лежит на полу, прямо у нее под ногами.

Она схватила фонарик и почти против воли оглядела комнату, заранее содрогаясь от страха. Но ничего такого там не было – ничего страшного, только обычная кровать с откинутым одеялом – ох, какая же она смелая! – на которой не было ни складочки, ни пятнышка, не говоря уже о чьем-то теле.

«Какая же я дура», – подумала она, возвращаясь в свою комнату, но не забыв при этом закрыть на ключ межкомнатную дверь и дверь в коридор. В доме хватало замков и ключей. Словно после бури, когда кажется, что теперь всегда будет хорошая погода, Милдред распаковала чемодан, вынула пижаму, проделала необходимые процедуры с лицом и заснула мирным сном.

Вместе с завтраком горничная принесла ей записку.

«Дорогая Милдред, извини, но мне пришлось срочно уехать с утра пораньше, даже не попрощавшись, – такая досада. Не стесняйся, проси чего хочешь. Люблю, Джоанна».

Милдред снова позвала горничную.

– Вы случайно не знаете, куда уехала миссис Босток?

– Нет, мадам, она не всегда нам сообщает. Я ее не видела, она лишь оставила эту записку. Раздвинуть портьеры, мадам?

– Да, пожалуйста.

Как легко быть храброй днем! Доедая тост с джемом, Милдред подумала, какими абсурдными – даже для человека, подверженного самым разным неврозам, – были ее ночные видения, а затем встала с постели и, даже не накинув халат, открыла межкомнатную дверь.

Ночь нахлынула на нее, буквально ударила по лицу темнотой, но в этом, конечно же, не было ничего удивительного, ведь в соседней комнате не раздвигали портьеры. Горничной, по всей видимости, велели не беспокоить графа Олмютца: он прибыл поздно, и ему надо как следует выспаться. Но после светлой и радостной комнаты все же было странно вновь окунуться во тьму – странно и тревожно.

«Да мне что за дело? – спросила себя Милдред, глядя на разобранный чемодан. – Меня это не касается».

Любопытство сгубило кошку[158]. Милдред оно не сгубило, но, судя по тому, что открылось ее взору, два человека все же распрощались с жизнью, если то, чем они обменялись, действительно было кровью, которая сплела их в тугой узел, – кровью, темной и густой, которая, как веревка или змея, обвила их застывшие тела.

Ночная тьма уступила место свету дня, и все было готово к отъезду. Милдред, держа в руке чаевые, пробормотала слова благодарности дворецкому, пришедшему за ее багажом, и добавила слова предостережения так беззаботно, как только смогла.

– Полицию, миледи? – переспросил дворецкий, широко раскрыв глаза.

У Милдред не было времени разубеждать его в наличии у нее титула, и она просто сказала:

– Видите ли, в соседней комнате что-то капает. Может быть, нужен сантехник.

– Хорошо, миледи, но опыт подсказывает, что полиция приедет быстрее, чем сантехник.

«Найдет ли полиция-то, – подумала Милдред, – что нашла (или не нашла) я?»

Голоса[159]

Когда Фердинанд Кростуэйт (для друзей просто Ферди), холостяк со стажем, живший в одиночестве, слышал голоса из-за стены, это его обнадеживало и успокаивало. Голоса доносились из кухни, через стену от гостиной, когда прислуживавшая ему пара занималась утренними делами. Ближе к одиннадцати они умолкали и перемещались, как полагал Ферди, в паб по соседству. К обеду они возвращались в кухню, и он всегда был рад слышать их голоса. Он никогда не понимал свою старую русскую экономку в Венеции, которая, стоило ей услышать доносившуюся из кухни итальянскую речь, хлопала в ладоши и восклицала: «Я не буду потерпеть их воя!»

Прислуга Ферди вовсе не выла, а тихонько журчала по хозяйству, что не только ласкало слух, но и звучало для его ушей тихой лирической музыкой самой человечности, которой он опасался лишиться. Теперь это редкость: тишина, лирика, музыка, человечность.

Однако с некоторых пор он стал слышать их голоса даже тогда, когда знал, что прислуги нет дома, и его это встревожило. Самое очевидное и безрадостное объяснение состояло в том, что голоса ему просто мерещились. Это не такая уж редкость среди пожилых, как и перспектива старческого слабоумия. Ферди, конечно же, беспокоился. Да и кто бы не беспокоился? Эти голоса, так ласкавшие слух, когда доносились из кухни, отнюдь не ласкали его, доносясь невесть откуда, и уж тем более – из его собственной головы. Боже упаси!

Врач сказал ему, что многие люди его возраста жалуются на «шум в голове» и беспокоиться не о чем.

Если бы голоса звучали все время, Ферди бы так не волновался. Но они возникали лишь изредка, и в любом случае отличались от живых голосов, имевших другую тональность, хорошо ему знакомую. Эти мнимые голоса всегда звучали на одной ноте, и было трудно сказать, говорил ли мужчина с мужчиной, женщина с мужчиной или, может, женщина с женщиной. Даже если молодежь одевается так, что иной раз не поймешь, парень это или девушка, их голоса все равно отличаются. Пусть даже женский голос может быть низким, а мужской – высоким, особенно во время спора. Впрочем, немузыкальное ухо легко спутает бас, альт, тенор, меццо-сопрано и сопрано. Ферди нельзя было назвать совершенно лишенным слуха, но, когда он слышал эти смешанные напевы, он часто не мог их разобрать.

Обычно, хотя и не всегда, они начинали звучать, едва он ложился в постель, что до некоторой степени опровергало теорию «шума в голове». С какой бы стати эти шумы проявляли себя активнее всего в одно и то же время суток? Это пение, или мычание, или гудение напоминало призрачный концерт, но кто его исполнял? Он сам? Маловероятно, поскольку это был каскад звуков, а не единое, монотонное гудение, засевшее в голове.

Время от времени эти напевы как будто звучали ближе и даже складывались в мелодию, смутно ему знакомую, хотя она растворялась в разрозненных звуках раньше, чем ему удавалось ее узнать. Что плохого в какой-то мелодии? Но, если мелодия повторяется снова и снова, всякий раз внезапно обрываясь до того, как ты успеваешь ее узнать, не считая отдельных ритмов и модуляций, это не может не раздражать.

Ферди хотел избавиться от этой мелодии или подобия мелодии, то и дело его беспокоившей, порой в самое неподходящее время, что нарушало ход его мыслей, его умственную активность, как ему нравилось называть этот процесс. Пора с этим покончить! Но как, каким способом?

Для начала он записался на прием к психиатру, который принялся ковыряться в его прошлом, интересуясь, не звучала ли эта мелодия до, во время или после некоего травмирующего переживания, но Ферди не помнил никакого подобного переживания, более того, он не помнил самих голосов, напевавших мелодию.

– Попытайтесь напеть ее мне, – попросил психиатр, – или просто промычите.

Но Ферди оказался не в состоянии этого сделать: голоса, составлявшие мелодию (если это можно было назвать мелодией), не возникали по его желанию. Однако, как только он вышел из кабинета психиатра, они зазвучали с одуряющей силой. Ключевое слово – одуряющей.

«Да, надо с этим кончать. Оно уже портит мне жизнь».

Но как? Как с эти покончить? Ему на ум пришла гомеопатия. Клин клином вышибают. Когда голоса и мелодии зазвучат снова (иногда они бывали неразличимы), он станет напевать, нарочно из рук вон плохо (при условии, что будет один), их позывные. Он решил утопить голоса в их собственном болоте, или, выражаясь в музыкальном ключе, запеть их до одури: до-ре-ми, ми-ре-до…

Он решил обзавестись каким-нибудь устройством наподобие магнитофона, чтобы записать эту мелодию – эти звуки, эти голоса – раз и навсегда, и тогда, если они зазвучат снова, он сможет сказать: «Это я уже слышал», – и включить им запись, что, по идее, должно их обескуражить.

Увы, увы! Чувствительный и дорогой прибор, который Ферди взял в аренду на пробу, дабы обессмертить эту мелодию, эти звуки и голоса, доносящиеся невесть откуда, оказался не в состоянии их воспроизвести. Ферди дожидался, когда эта какофония зазвучит у него в голове в полную силу, и только тогда включал запись, так что нельзя было считать, что прибор его дурачит, но запись не фиксировала ни единого шороха из тех, какие он сам так отчетливо слышал.

Он с возмущением воззрился на прибор, примостившийся у него на столе. Уж, наверное, при всех претензиях на техническое совершенство эта штука могла бы работать и получше. Ему захотелось поставить прибор на пол и врезать по нему ногой: ближе к ночи он часто становился раздражительным. Давало о себе знать накопившееся за день напряжение! Но он сдержался. Наверняка кто-то знает, как управляться с этой штуковиной, со всеми ее настройками, и функциями, и общим набором (так смутно обрисованным) безграничных возможностей.