Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 113)

Она вернулась в остывавшую ванну и открыла кран, но теперь из него полилась прохладная вода. Как бы ей ни было холодно, когда она выскочила из ванной, ей стало еще холоднее. А тем временем тонкие рыбьи губы принялись грызть что-то невидимое.

Отвага порождает отвагу. «Я этого не потерплю, – подумала Милдред. – Я не собираюсь проводить ночь в этой ледяной ванной. – На самом деле в ванной было довольно тепло, просто Милдред бил озноб. – Подавись, животное!» И она швырнула в тень губку.

На секунду профиль тени – теперь Милдред видела только профиль, – исказился, а затем тонкие губы продолжили жевательные движения.

Что же дальше? Милдред не взяла с собой в ванную халат, это казалось ей лишним, поэтому она завернулась в полотенце, открыла дверь и высунулась в коридор. Свет горел, но горел ли он, когда она заходила в ванную полчаса, а может, и час назад? Кажется, нет, но точно вспомнить она не смогла, для нее время утратило привычную размеренность, начинавшуюся с завтрака, за которым следовали привычные дела: написание писем, работа – и так до обеда, если на него оставалось время. Почти все размечают свои дни на удобные отрезки времени. Теперь же Милдред лишилась этой разметки, она стояла в коридоре одна и не знала, который час.

Но, как хорошая гостья, она решила выключить свет. Не оставила ли она свет в ванной? Она была вполне уверена, что нет, но ей нужно было убедиться. С крайней неохотой она приоткрыла дверь ванной.

Как она и ожидала, там было темно, но она все равно различила на стене напротив ванной остаточное изображение, испускавшее слабое фосфоресцирующее свечение, не особенно напоминавшее лицо. Неужели оно все время там было? Или появилось, только когда она открыла дверь?

Каким облегчением было снова оказаться в коридоре, под защитой графа Олмютца, чье присутствие, точнее, относительная близость должна была спасать ее от этих иррациональных страхов! Они преследовали ее всю жизнь, но никогда еще не обретали конкретной формы, как сейчас, являясь ей, точно знаки судьбы – Валтасару[157].

Когда же он прибыл? Она увидела его туфли, его огромные туфли, когда в первый раз вышла из комнаты, направляясь в ванную. Тогда его дверь была плотно закрыта, Милдред могла бы поклясться в этом, теперь же она была приоткрыта, но под воздействием любой сильной эмоции, особенно страха, ощущение времени теряется.

Она чуть не рассмеялась, вспомнив, как спрашивала Джоанну, нужно ли ей запирать дверь спальни! Некоторые женщины запираются в комнате, даже когда нет угрозы ночного вторжения – взломщика, грабителя, насильника и прочей подобной публики.

Она тоже заперла дверь, но эта предосторожность не избавила ее от звука, доносившегося из соседней комнаты, – звука трудноопределимого, представляющего собой нечто среднее между храпом, бульканьем, кваканьем и уханьем. Она знала, как ведут себя храпящие, страдающие одышкой мужчины – то и дело кашляют, отхаркиваются и сплевывают, – чего женщины никогда себе не позволяют. Она всегда считала, что храп мужа – более веская причина для развода, чем неверность, равнодушие или жестокость. Да и разве сам храп не является формой жестокого обращения?

Какая ирония, что ей приходится искать защиту от ее же защитника! К счастью, она взяла с собой беруши (страдая бессонницей, она ужасно боялась случайного или продолжительного шума ночью). Она вставила их в уши, но они не заглушили шум из соседней комнаты, и по пути от туалетного столика к кровати Милдред подумала: «А что если он болен?» Ничего себе защитник – не может защитить собственное здоровье, но если он болен, то чем? Возможно, гриппом или бронхитом, если не пневмонией. Что, если хозяйка дома поместила их рядом, в этом заброшенном дальнем крыле, чтобы не только он мог оказать помощь ей, но и она – ему?

Как бы ни было ей непривычно тревожить незнакомого мужчину посреди ночи, она решила, что должна это сделать. Она была человеком сознательным. Иногда даже слишком сознательным, что в сочетании с чувством вины провоцировало массу неврозов.

Накинув халат, она снова вышла в коридор. Там опять было темно, но она знала, где выключатель. Что она ему скажет? Как объяснит свое появление в его спальне?

«Извините за вторжение, граф, но я услышала шум и подумала, все ли с вами в порядке. Простите, надеюсь, я вас не разбудила. (Это было бы довольно лицемерно, если учесть, что прекратить храп можно единственным способом – разбудить храпящего.) Так вы в порядке? И я ничего не могу для вас сделать? Я очень рада. Спокойной ночи, граф Олмютц, спокойной ночи».

Она прокручивала в уме эти слова, стоя в коридоре под ярким светом лампочки без абажура, затем расправила плечи и передернула ими, словно стряхивая с себя воду, как делают люди, решаясь на что-то малоприятное. После этого она протянула руку, собираясь толкнуть дверь, но та оказалась закрыта и заперта. Милдред отчаянно крутила ручку, как человек, осаждающий общественный туалет, но дверь не поддавалась.

Милдред могла бы поклясться, что дверь была открыта (прикрыта, притворена), когда она выходила в коридор в прошлый раз, но сколько раз она выходила? Усталость и страх спутали ее память, более того, они спутали ее планы относительно дальнейших действий, да и вообще любых действий. Но хриплое дыхание, нараставшее и спадавшее, словно тело спорило само с собой, доносилось из-за запертой двери отчетливее, чем прежде.

Она вернулась в свою комнату и попыталась обдумать ситуацию. Что ей следует предпринять? Должно ли ее вообще волновать, если человек в соседней комнате страдает от катарального бронхита? Многие люди, во всяком случае многие мужчины, не могут не кряхтеть, ложась в постель. Такова их возрастная особенность. Вероятно, граф Олмютц не очень молод. У нее в комнате имелся колокольчик – даже два, у самой кровати, на одном было написано «Верх», на другом – «Низ». Она решила позвонить «наверх», надеясь, что прислуга окажется наверху, а не внизу. Хотя у нее не было уверенности, что они спустятся к ней, даже если и поднимутся в час ночи. Но даже если придет какая-нибудь заспанная горничная – при условии, что она вообще есть в доме, – что Милдред ей скажет? «Джентльмен в соседней комнате слишком громко храпит. С этим можно что-то сделать?» Это было бы чересчур. «Оставим до утра, оставим до утра», – как поется в одной песенке.

Она сделала все, что могла, и, если граф Олмютц решил запереть свою дверь, ее это не касается. Возможно, он решил закрыться от нее, как она сама намеревалась закрыться от него. Она легла в постель, но бессонница, как бдительный страж, не давала ей уснуть. Храп постепенно стихал – ослиные крики как будто пошли на убыль, – и вдруг грянули с новой силой, с бульканьем, одышкой и хрипом, так что Милдред вскочила с кровати. И тогда она увидела – и удивилась, как могла вообще об этом забыть, – внутреннюю дверь, разделявшую две комнаты.

Она включила прикроватную лампу. У нее с собой был электрический фонарик – его она тоже включила. «Больше света!» – как сказал Гёте. Ключ легко повернулся в замке, но что, если дверь закрыта с другой стороны? Нет, не закрыта: чем бы ни руководствовался граф Олмютц, запирая дверь в коридор, о внутренней двери он не подумал.

«Главное, его не напугать», – подумала Милдред, прикрывая ладонью фонарик, так что увиденное (как она вспоминала впоследствии) открылось ей постепенно, по частям: рука, безвольно свисавшая с кровати, кисть, касавшаяся пола, запрокинутая голова и знакомая тень на стене, с одним лишь отличием: зазор, или провал, между носом и горлом был шире, чем рыбьи жабры, которые она видела в ванной.

Не было слышно ни звука, тишина была абсолютной, пока сама Милдред не разорвала ее криком. Потому что голова, почти отделенная от тела, не была головой граф Олмютца, кем бы он ни был, – это была голова мужчины, хорошо ей знакомого – и ей, и Джоанне – в прежние дни. О нем рассказывали самые невероятные истории, часть которых доходила и до нее, но она не думала о нем и тем более не видела его уже очень, очень давно – до этой самой ночи.

Но точно ли это он? Не могла ли она ошибиться, размышляла Милдред, поспешно пакуя чемодан дрожащими руками. Искаженное лицо, рассеченное горло… Почему это обязательно должен быть кто-то из известных ей людей? Не так-то просто узнать человека, которого ты не видела много лет, и, если бы ее пригласили на процедуру опознания, смогла бы она разглядеть кого-то из знакомых в этом теле с запрокинутой головой и темной жидкостью, вытекавшей из зияющей раны на шее? Нет. Но она не посмела вернуться в соседнюю комнату, чтобы подтвердить или опровергнуть свою догадку.

Она схватила лист писчей бумаги со столика в ногах кровати.

«Дорогая, мне пришлось срочно уехать: внезапное недомогание, думаю, грипп. Но я не хочу болеть у тебя в доме, ведь ты, насколько мне известно, на следующей неделе собираешься за границу. Все было чудесно. – После секундной заминки она дописала: – Передавай мои извинения графу Олмютцу».

Как многие женщины, она путешествовала налегке и собралась быстро, после чего огляделась, чтобы убедиться, что ничего не забыла. «Да я же еще в пижаме!» Это открытие вызвало у нее истерический смех. Она сбросила пижаму, облачилась в дорожную одежду и окинула себя взглядом в зеркале, желая убедиться, что полностью готова к долгой поездке в предрассветные часы.