Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 118)
Ее, разумеется, возмущала его замкнутость и самодовольство. Он запустил сотню, если не две мячей, выполняя то, что в его понимании было правильным свингом, но это редко приносило ему радость – не то что
Пейшенс нравилось светская жизнь, и она, искренне не понимая, как она может не нравиться мужу, уговаривала его принимать приглашения. Она была не очень сообразительна, зато обворожительна, и ей даже в голову не приходило, что Гектора начало утомлять веселое общество.
Он сам толком не знал, чего ему хочется на самом деле, к чему у него лежит душа, но переключился на сквош – спокойную игру, в которой, по какой-то неведомой причине, его жене участвовать не полагалось. Гектор находил сквош более вдохновляющим и менее ответственным (один на один с партнером, если он у тебя есть), чем теннис или гольф, где каждая ошибка так же фатальна, как плохая раздача в бридже.
Так что Пейшенс теперь играла в теннис с кем придется (и таких находилось немало), пока Гектор пропадал на корте для сквоша.
Он был не слишком хорошим игроком, ведь сквош – игра довольно утомительная, особенно для человека в возрасте, и часто возвращался в раздевалку весь в поту. Когда противники помоложе, видя, как он раздражался, задевая ракеткой по стене в попытке послать мяч за линию, говорили: «Не переживай, Гектор. У тебя еще будет удачный день», – для него это было болезненным напоминанием о возрасте, и иногда он в сердцах швырял ракетку на пол, словно это она виновата.
Душ после игры его успокаивал, но не мог смыть весь пот с его редеющих волос. А Пейшенс тем временем сидела за чаем с друзьями в теннисном клубе, утирая со лба легкую, почти незаметную испарину.
Однажды она сказала Гектору:
– А не сыграть ли нам в теннис? Мы с тобой давно не играли. Без особых усилий. Ты ведь всегда мог побить меня одной левой. Я совсем растеряла форму и уже не могу тягаться с этими милыми девочками из «Форест-Хилл». Они постоянно практикуются. Какие подачи, какой напор! Твоей бедной старушке Пейшенс за ними не угнаться. Ну что, как насчет спокойной игры в «Форест-Хилл»? Никакого соперничества, просто побросаем «свечки» туда-сюда. Давай покажем этим разгоряченным юнцам, что к игре не нужно относиться слишком серьезно.
Гектор насупил брови.
– Мне нравится с тобой играть, ты же знаешь. Мы часто играли – разве нет? Но я ужасно потею. Ты после игры свежа, как цветок, а я весь мокрый, хоть выжимай, к тому же, – он потянул себя за жидкую растительность на голове, – у меня почти не осталось волос. Я знаю, что лысею. Когда-то, помнится, я был блондином, а теперь у меня череп блестит сквозь редкие пряди.
– Можешь надеть шапочку, – весело проговорила Пейшенс. – Разве это не естественно – потеть при игре в сквош? Я всегда считала, что это очень быстрая игра.
– Так и есть, – сказал Гектор, – и я становлюсь для нее староват. Теперь мои волосы (когда-то предмет его гордости) имеют совсем жалкий вид, сплошные проплешины – смех, да и только. Тебе этого не понять, Пейшенс. Ты следишь за волосами. Ты ведь женщина, – едко добавил он.
Они сидели перед большим зеркалом в гостиной. Хотя Гектор был всего на несколько лет старше Пейшенс, их внешность разительно отличалась. И более всего – волосы: у нее они были по-прежнему красивы, а у него испещрены всеми оттенками седины над розовым черепом.
– Да, давай сыграем в теннис, – сказал он. – Я тебе, наверное, дам фору в тридцать очков.
Но все вышло не так: ведь он хотел выиграть, да и она не хотела проигрывать.
Они вернулись домой: Пейшенс – как ни в чем не бывало, свеженькая, как огурчик; Гектор-победитель с трудом переводил дыхание, утирая пот со лба.
– Мне не хочется, чтобы люди видели меня таким, – сказал он.
Она достала платок – точнее, сразу два – и принялась промокать его лоб и волосы, когда-то такие светлые и густые, такие пышные, а теперь ставшие жалкой тенью самих себя.
– Ты по-прежнему видный мужчина, – успокоила она мужа. – Но мы уже дома. Никто на тебя не смотрит. Сядь отдохни в любимом кресле, а потом я заварю чай. Но не раньше, чем положено.
– А когда положено? – раздраженно спросил Гектор.
– Как обычно. Примерно за час до ужина.
– Раньше и не надо. Мне
– Да, там много нагрето.
– Мне и нужно довольно много, ты знаешь. Я набираю вес.
– Да, я заметила, – произнесла она с сухостью в голосе, которой он раньше не замечал.
– Конечно, в моем возрасте это неважно.
– Ну, не говори так.
– Пожалуй, воду можно сделать погорячее.
– Как скажешь. Можешь упариться, если хочешь, – будешь красный как рак.
Она посмотрела на него. Он все еще был привлекательным, видным мужчиной. Не таким, как в молодости, когда на ней женился, – привлекательным для своего возраста. Даже с этими проплешинами на элегантном черепе. Когда-то золотые, его пряди теперь сделались темно-русыми, перемежаясь сединой, предвестницей старости.
Ей снова стало его жалко – жалко, как человека, который скоро оставит этот мир, – однако она сказала довольно жестко:
– Если тебе не нравится твоя
– Никогда в жизни! – воскликнул он в ужасе.
– Почему нет, дорогой?
Он ничего не ответил и стал внимательно рассматривать свое лицо в зеркале. Какое старое лицо! Он пристально всмотрелся в свое отражение. Морщины изрезали кожу вдоль и поперек, а вместо волос, которыми он когда-то гордился, торчали облезлые перья. Раньше молодые люди носили бакенбарды, курчавившиеся понизу выбритых щек, бакенбарды, которые привели бы в ужас офицеров и солдат Первой мировой. Как вернуть себе мужественный вид? Может, украсить себя татуировками в одном из салонов на Ватерлоу-роуд, чтобы стать неотразимым в глазах женщин? Или мужчин?
Множество военных – может быть, большинство – прибегали к этому способу подчеркнуть свой мужской шарм: рукава закатаны до локтей, а там, например, змея, поглощающая меч. Этого было достаточно, чтобы женщина или, возможно, мужчина почувствовали, что встретили человека своей мечты. Поговаривали, что король Дании набил себе татуировку у одного известного мастера на Ватерлоу-роуд. Но потом многие военные жалели об этом эксперименте: ведь он причиняет боль, а кроме того, попади они в передрягу, полиция с такой приметой сразу же их найдет.
И все же как много мужчин, хорошо осведомленных о минусах татуировок, презрели личные неудобства и расцветили свои шкуры чернилами из пороха! Возможно, в Англии таких больше, чем где бы то ни было: англичане считают, что плоть сама по себе недостаточно хороша, если под ней нет какого-то «перчика». Я никогда не видел итальянца с татуировками. Но англичанину, считающему, что его тело недостаточно хорошо, требуется дополнительное подкрепление. Однако женщины-англичанки вполне довольны своей чистой кожей.
Больше Пейшенс не удалось уговорить Гектора сыграть с ней в теннис. Он с угрюмым упорством продолжал заниматься сквошем и гольфом. Она пыталась сказать ему, что для него это слишком. Это не шло ему на пользу. У него были приятели в этих клубах, и, когда ему не удавалось у них выиграть – что случалось почти всегда, поскольку многие из них были моложе его, – он приходил домой в плохом настроении и все время потел и потел.
– Дорогой мой, ну, пожалуйста, – сказала она как-то, заметив (поскольку нельзя было этого не заметить) ручейки пота, стекавшие у него со лба до подбородка, с подбородка по шее, а с шеи на волосатую грудь. – Не слишком ли ты нагружаешь себя? Мой тебе совет: расслабься, играй понемножку в бадминтон, если тебе нужен спорт, а потом хорошенько отдохни в своем любимом кресле. – Она указала на кресло. – Тогда тебе будет намного лучше.
– Возможно, ты права, – ответил он. – Возможно, ты права. – И, продолжая потеть, опустился в кресло, чьи немалые габариты объяли его немалые габариты, и откинул голову на спинку. – Но скажу тебе вот что: моя жизнь – это моя жизнь, и я не хочу, чтобы мне мешали жить. – Он на секунду умолк и укоризненно добавил: – Ты можешь это усвоить? – И не успела она ответить, как он заснул, а пот все так же стекал по его вискам и капал на спинку кресла.
День за днем повторялись подобные сцены, и день за днем Пейшенс пыталась быть самой терпеливостью, в соответствии со своим именем[163], и убеждала себя, что у Гектора хватит здравого смысла оставить свой сквош и гольф и вернуться к ней и теннису. Но этому не суждено было случиться. Все выходные он занимался самоистязанием, а потом в изнеможении валялся в кресле, и пот стекал с него ручьями, пропитывая спинку.
Пейшенс, как и многие женщины в похожей ситуации, мирилась со всем, включая и грубость мужа. Она даже отложила свои увлечения, чтобы проводить тягостные (для нее) часы с ним на поле для гольфа… и эти часы значительно удлинялись за счет его лекций о том, как ей следует улучшить свой