Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 105)

– Сейчас или когда угодно. Он там, недалеко.

Генри встал с кровати, надел халат и спустился за Биллом на первый этаж.

– В обычном месте, – сказал Билл.

Внизу было темно, и они включили свет. Джинджер лежал в коробке с опилками и выглядел таким довольным, совсем как живой, вот только его голова казалась свернутой набок.

Генри нагнулся и погладил его холодную шерсть, почти готовый услышать знакомое урчание, а потом вернулся наверх.

– Вчера вечером он был в полном порядке, – сказал он Биллу.

– О, да, сэр, но с животными всегда так, как и с людьми, если вы меня понимаете. Нынче здесь, завтра там.

Генри ощутил горечь утраты, поджидающую каждого из нас в ту или иную минуту.

– Но вчера вечером он был в полном порядке, – повторил он.

– Да, – ответил Билл, – но он был очень старый. Каждому отпущен свой срок.

В уме Генри шевельнулось недостойное подозрение, но он тут же его отмел.

– А теперь и вы меня покинете, Билл, – сказал он.

– Ну нет, сэр, – бодро отозвался Билл, – я все обдумал и решил не уходить. Так-то вот, если вы не против.

Волна облегчения – по-другому не скажешь – захлестнула Генри.

– Пожалуйста, оставайтесь, – попросил он. – Пожалуйста, оставайтесь, Билл.

– Останусь, мистер Китсон, – ответил Билл и добавил с воодушевлением в голосе: – На обед у нас будут котлеты. Не возражаете? – У него что-то случилось с голосом, и вместо «котлет» прозвучали «кадеты».

– Не желаете выпить, Билл? – спросил Генри. – Или еще слишком рано?

– Не откажусь, – ответил Билл.

И в его угольно-черных глазах загорелся огонек.

Просьба не трогать[143]

Вивиан Воспер был холостяком и проживал в небольшой малоэтажке в одном из неблагополучных районов Лондона. Все районы Лондона так или иначе неблагополучны, но этот выделялся особо. Квартиру Вивиана грабили дважды, и во второй раз какие-то типы в масках избили его и связали, так что он сумел распутать веревки и освободиться лишь после часа (если не больше) отчаянных усилий, доставивших ему немалые неудобства не только в виде содранной кожи, но и нервного срыва. Полиция, когда он смог ее вызвать, была, как всегда, очень добра и участлива. Его спросили, нет ли у него шока, и он сказал «нет», но он ошибся, поскольку, едва полиция отбыла, пообещав ему сделать все возможное для поимки преступников, как его стала бить дрожь и пришлось вызывать врача ни свет ни заря – впервые в жизни.

Так или иначе, он остался жив и не понес значительных убытков, поскольку не владел ничем значительным, не считая стоявших в буфете нескольких бутылок алкоголя, которым бандиты беззастенчиво угостились, а потом облегчились на пол в гостиной, как это принято у бандитов. При содействии домработницы, пришедшей в восемь часов утра, Вивиан навел порядок в комнате, но вонь не выветривалась еще несколько дней, как и не поддающийся описанию запах насилия, который остается в доме после всякого грабежа со взломом.

Затем началась суматоха с обращением в страховую компанию по поводу утраченных ценных предметов – не только алкоголя, стоящего в наши дни недешево, но также столового серебра, вазочек и разных сувениров.

И хотя его не слишком потревожило первое ограбление (он спал и даже не проснулся, а узнал о случившемся только наутро), второе не прошло незамеченным из-за насилия и нервного потрясения, не говоря об утрате дорогих ему вещей, и им, подобно герою рассказа Эдгара По «Бочонок амонтильядо», овладела жажда мести.

Именно этот рассказ подал ему идею, и хотя у него не было ни бочонка амонтильядо, ни погреба, где можно было бы замуровать негодяев или «злодеев», как иногда выражается полиция (этаким книжным словом), у него тем не менее имелось несколько бутылок хереса амонтильядо, и он решил их использовать как приманку. Он подмешает в них яду, но какого и как?

Много лет назад (теперь ему было за шестьдесят) он коллекционировал бабочек, и с тех пор у него сохранился пузырек цианистого калия, которым он освежал (если так можно сказать) испарявшуюся субстанцию в гипсовом основании своей морилки. В те далекие времена цианистый калий отпускали без рецепта в любой аптеке, надо было лишь расписаться в аптекарском «журнале ядов», но у него оставалось достаточно этого средства, чтобы хватило на несколько шаек грабителей.

Коллекционировать бабочек он перестал уже очень давно. Его почему-то особенно привлекали ночные бабочки, и не только из-за их широкого разнообразия – около трех тысяч видов против всего лишь семидесяти дневных. Конечно, среди ночных бабочек попадалось немало невзрачных: к примеру, в семействах совок и лишайниц все бабочки различались только оттенками серого и представляли интерес исключительно для экспертов, к которым Вивиан не имел оснований себя причислять. Но встречались среди них и весьма впечатляющие экземпляры. К примеру, коконопряд дубовый, с его странной способностью (вот кто подал идею радара) привлекать половых партнеров за много миль; и восхитительные бабочки-медведицы; и коконопряды рода lasciocampa quercifolia, которых Вивиану так и не посчастливилось поймать; и хохлатки, восхитительные создания, с зелеными гусеницами, норовистыми и агрессивными по натуре, ткущими своими мягкими шелковистыми язычками прочные непроницаемые коконы из твердой коры тополей.

И, конечно, бражники, все бражники. Судьба не раз улыбалась Вивиану, давая возможность поймать вьюнкового бражника (sphinx convulvuli), этого редкого, высокого гостя, но ни разу, как бы тщательно он ни осматривал картофельные поля, ему не удалось обнаружить ни личинки, ни имаго (как называется взрослая стадия насекомого) мертвой головы (acherontia atropos), о которых говорят, что они издают громкий писк, если их потревожить.

Глядя на бутылочку с ядом, так долго простоявшую без дела, Вивиан думал об этих созданиях (теперь, из-за широкого применения бытовой химии, встречающихся гораздо реже), которых он любил и однако же обрекал на преждевременную смерть: он прикалывал их к доске с распростертыми под неестественным углом крылышками, когда-то свободно носившими их по воздуху, а когда они застывали в нужном положении, перемещал их в другой, еще более элегантный склеп.

Смерть настигала их безболезненно, в этом он был уверен: легкое трепыхание крылышек над ядовитым раствором – и все было кончено. Один раз он попробовал усыплять их настойкой из перемолотых листьев лавра, но тогда они умирали гораздо дольше.

Они не причиняли ему вреда, и, когда он размышлял об их несчастных тельцах, медленно превращавшихся в прах на стеклянных полках в шкафу, куда уже давно никто не заглядывал, ему становилось не по себе. Но грабители еще как причинили ему вред: они не только ограбили его и избили, но и обездвижили, словно он был какой-нибудь бабочкой, бездушно бросив его на произвол судьбы – освобождаться собственными силами или умирать. «Вы лучше многих малых птиц»[144], – сказал Христос, а Вивиан был убежден, что он лучше многих бабочек.

Он откупорил бутылочку и осторожно, очень осторожно вдохнул ее содержимое. Да, знакомый миндальный запах, приятный, но смертельный. Вивиан отвел нос подальше. Лучше не рисковать. Бедные бабочки, ночные и дневные, не могли отвести своих носиков или хоботков: последним, что они видели в своей жизни, была неумолимая бутылочная пробка.

Вивиан мысленно перенесся в те времена, когда считал чуть ли не личным триумфом поместить пурпурную ленточницу – его пальцы плотно сжимали ее беспомощные крылышки – в камеру смерти, миниатюрный макет тех самых газовых камер, которые позже активно использовал Гитлер. «Зачем я это делаю? – спросил себя Вивиан, надежно закупоривая бутылочку с цианидом и направляясь к элегантной, радовавшей глаз бутылке амонтильядо. – Зачем я это делаю? Разве на меня это похоже? Мне еще никогда не хотелось причинить вред кому-то – за исключением нескольких насекомых, и я никогда не считал, что причиняю им вред, я их просто коллекционировал, как и многие натуралисты. Неужели я так изменился? Стал другим человеком из-за каких-то бандитов, от которых каждый второй из моих знакомых, имевших куда более ценные вещи, пострадал сильнее меня? Не будет ли лучше, – размышлял он, сжимая в руке полупустую бутылочку и приближаясь к большой, доверху полной бутылке амонтильядо, – выкинуть эти мысли из головы? Если насилие и вправду, как теперь говорят, заложено в человеческой природе, кто я такой, чтобы негодовать, став его жертвой? То есть, – он поспешно поправил себя, – негодовать, пострадав от рук других людей? Конечно, если бы я решил, – он быстро взглянул на бутылочку у себя в руке, – не совершать насилия, а лишь отплатить им по заслугам, это было бы лишь подтверждением хорошо известного всем закона, гласящего, что всякое действие рождает соответствующее противодействие».

Откупорив бутылку хереса, Вивиан подумал, что надо бы отпить стакан, для большей убедительности. Напиток был замечательный, какая жалость (он снова подумал с тревогой, как это на него не похоже), что придется потратить такое хорошее вино. И все же придется, иначе… он не посмел додумать эту мысль до конца. Потом взял маленькую бутылочку, казавшуюся еще меньше по сравнению с большой, и вылил в вино примерно столовую ложку ароматного зелья, после чего закупорил обе бутылки.