Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 104)

Прошло несколько дней, но Джинджер ничему не научился. Коробку с опилками он все так же считал своей постелью и, будучи воспитанным котом, не собирался ее пачкать. Также не оставляло сомнений, что он предпочитал ее месту у камина и что его полностью устраивало справлять нужду на пол.

Генри понимал, что он должен был сам убирать за Джинджером, но почему-то не мог себя заставить. «Мне уже за семьдесят, – объяснял он себе свое нежелание, – и с какой стати я должен жертвовать собственным удобством ради кошачьих причуд, особенно когда ему предоставили все возможности удовлетворять естественные потребности как положено?» Но еще больше ему не хотелось возвращаться к прежнему укладу и совершать ежевечерние подвиги по выпроваживанию Джинджера в сад.

– Боюсь, наш эксперимент с Джинджером не увенчался успехом, – сказал он Биллу. – Он продолжает безобразничать. Я хотел спросить: а вы не будете против того, чтобы выставлять его на ночь из дома? Ему это не нравится, он меня царапает и кусает, но, смею думать, с вами он будет более… более покладистым. Вы не против?

– Конечно нет, мистер Китсон, – ответил Билл, предпочитая в некоторых случаях называть Генри «мистером Китсоном», а не «сэром».

Дни проходили за днями, и Генри мало видел Джинджера: так редко тот покидал свою лежанку из опилок, очевидно, не скучая по хозяину. Иногда Генри замечал его мельком в саду, когда Джинджер крутил хвостом, охотясь за птицами, хотя был слишком стар, чтобы их поймать.

«Черт бы его побрал! – думал Генри. – Неблагодарная скотина!»

Однажды в дверь его кабинета постучали.

– Войдите! – сказал Генри, который всегда просил людей входить без стука. – Войдите! Кто это?

– А, Билл! – воскликнул он, сразу потеплев душой. – Чем могу быть полезен?

Он не обратил внимания, каким расстроенным и непохожим на себя был Билл.

– Дело такое, сэр… – начал Билл и умолк.

– Какое, Билл? – спросил Генри, и сердце у него упало, почуяв недоброе.

– Дело такое, – Билл сделал паузу и повторил медленнее, придав голосу властности, отчего Генри вспомнил, что раньше он был полисменом. – Дело такое.

– Какое? – снова спросил Генри.

– Дело такое, – в четвертый раз повторил Билл, стоя под люстрой, и Генри показалось, что он стал выше обычного, и еще он представил его в форме блюстителя порядка, – я собираюсь уволиться. И прошу дать мне расчет.

– Но почему, Билл? – спросил Генри, пораженный.

– Что ж, мистер Китсон, вы, наверное, подумаете, что это глупо с моей стороны, но это из-за Джинджера.

– Из-за Джинджера? – сердце Генри снова упало. – Вы имеете в виду его обычные безобразия?

– Ну что вы, мистер Китсон. Я против них совсем не возражаю. Это часть моей работы, если вы меня понимаете.

– Тогда что вас не устраивает?

– Меня не устраивает выставлять его на ночь за дверь, сэр. Он царапает, и дерет, и кусает меня – вы даже не представляете. Не то чтобы я не имел стычек с людьми, мне приходилось справляться с публикой пострашнее кота – как-никак у него только когти, а зубов, я так думаю, почти не осталось, но все равно мне это не нравится, сэр, так что я вас извещаю об увольнении и прошу рассчитать меня.

Генри был не настолько подавлен, чтобы не отметить достоинство, с каким Билл обратился к нему с этой новостью.

– Чем же вы займетесь, Билл? – спросил он.

– Да что же, сэр, найду что-нибудь. Для холостого мужчины работа всегда найдется. Сказать по правде, я не холостой, а вдовец, что почти одно и то же, и не имею близких отношений. Я пока не давал объявления в газету, но работу я найду, можете не сомневаться.

Генри и не сомневался, что Билл найдет работу, но где он сам найдет другого Билла? Ситуация выходила скверная, а Генри знал, что люди такого типа, как Билл, нелегко отказываются от принятых решений.

– Слушайте! – сказал он так громко, словно Билл был глухой. – Я не против убирать за Джинджером и не против выставлять его на ночь. Я знаю, как он дерется и царапается, но я думал, что с вами, раз вы его кормите, он будет не такой злой, как со мной. Но, похоже, не вышло, и мне очень жаль, Билл. Но я буду более чем рад взять на себя эти обязанности – кормить его, выпроваживать и что там еще, – чтобы облегчить вам жизнь.

«Как бы там Джинджер ни облегчался», – мысленно добавил он.

– Я не посмею просить вас об этом, сэр. Вы очень добры ко мне, но я найду работу, где не будет никаких животных.

При этом весьма невежливом замечании Генри Китсон снова застонал.

– Я знаю, что не должен был перекладывать на вас эту грязную работу, Билл, – сказал он с запоздалым раскаянием, свойственным в той или иной ситуации большинству людей. – Если вы согласитесь остаться, я возьму на себя ответственность за все, что делает Джинджер, днем или ночью.

– Ну что вы, сэр, я не могу вынуждать вас к такому, джентльмена вашего положения. И, в любом случае, это не то, что я имел в виду.

Генри опять застонал. Он был совершенно растерян.

– Так что же вы имеете в виду, Билл?

– Я против того, чтобы выгонять его на ночь, мистер Китсон. Он так мечется, вы не представляете, хотя нет, представляете, вы же сами столько раз его выгоняли. Меня нервируют не столько когти и зубы, сколько его урчание, как будто он притворяется, что я делаю ему добро. Я не такой уж сердобольный, но я знаю, каково это – спать под открытым небом, – сказал бывший полисмен.

Глаза Генри увлажнились.

– Что ж, сегодня я сам его выставлю.

– Ну, нет, мистер Китсон, я справлюсь.

Но Генри проявил невиданную твердость.

– Нет-нет, пусть лучше он останется дома. И, что бы ни случилось, я сам позабочусь об этом.

– Очень хорошо, сэр, – произнес Билл с довольным видом и добавил так раскатисто, что эхо его слов смолкло лишь после того, как он вышел из комнаты: – Спокойной ночи, сэр.

Джинджер лежал у огня в кабинете Генри, что случалось нечасто с тех пор, как он открыл для себя несравненные преимущества коробки с опилками. Он урчал, как всегда, когда находился в обществе Генри. Время от времени он вытягивал лапы, словно пытаясь устроиться еще удобнее, или приоткрывал глаза и смотрел на Генри с выражением, которое тот называл «блаженным», как бы намекавшим на его мистические, но ничуть не грозные прозрения, относящиеся к прошлому, настоящему и будущему.

«Я не стану его тревожить, – подумал Генри, выключая свет, – пусть остается, где хочет. А если захочет к двери в погреб, найдет дорогу».

Следующим утром, в восемь, как обычно, появился Билл. Он подал Генри ранний чай, потом раздвинул занавески.

– Так что вот! – сказал он.

Генри и раньше слышал такую ремарку, но никогда не мог понять ее смысла.

– Так что что? – спросил он.

– Новый день, – пояснил Билл.

Генри, в который раз испытывая замешательство от неспособности предвидеть столь очевидный ответ, сел на постели ровнее и посмотрел в окно. Начинался хмурый ноябрьский день, но Билл, казалось, и не думал хмуриться.

– Боюсь, у меня для вас плохая новость, – сообщил он.

Генри попытался собрать разбежавшиеся мысли, но их словно застлал туман. Как Билл может быть таким бестактным?

– Полагаю, вы хотите сказать, что уходите? – спросил он, протягивая руку к чайнику.

– О, нет, мистер Китсон, гораздо хуже.

«Что может быть хуже?» – безотрадно подумал Генри и озвучил эту мысль:

– Что может быть хуже, Билл?

– Гораздо хуже.

Восемь часов утра – не лучшее время для получения плохих новостей, особенно когда совершенно не представляешь, о чем речь. Генри оставил чайник в покое и откинулся на подушки.

– Скажите же мне, – велел он.

– Что ж, мистер Китсон… – Билл стоял спиной к свету и раскладывал на стуле одежду Генри. – Сказать по правде…

– Ну, говорите же, Билл.

– Сказать по правде, – повторил Билл, словно имелась особая категория правды, более значительная, чем все прочие, – Джинджер умер.

– Боже правый! – воскликнул Генри, ожидавший услышать о каком-нибудь космическом ядерном катаклизме, грозившем ему лично, и повторил с облегчением: – Боже правый!

А затем вспомнил, как Джинджер прошлым вечером сидел на коврике перед камином и урчал, повышая громкость всякий раз, когда Генри смотрел в его сторону.

– Бедный Джинджер! – сказал он.

– Да, сэр, мне тоже его очень жаль. Джинджер был хороший старый кот. Не желаете взглянуть на него, мистер Китсон?

– Что, сейчас?