Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 103)

Теперь ему было некому противостоять. Как Билл проводил свободное время (пусть даже в пабе или у букмекера, как подозревал Генри), его не касалось. Насколько он мог судить, от Билла можно было не ждать неприятностей. Но как всякий человек, долго несший бремя – на плечах, в мыслях или на сердце – и внезапно избавившийся от него, ощущает пустоту, внезапное исчезновение жизненного стимула, так и Генри, утратив привычный стимул, обнаружил, что жизнь его стала пустой, можно сказать, бесцельной. Весь спектр привычных чувств заместила благодарность Биллу, но он не знал, как ее выразить. Билл вовсе не был бессребреником – деньги он любил и разбирался в них лучше Генри, который всю жизнь проработал на коммерческом предприятии. Билл не возражал против маленьких подарков, но для Генри они и в малейшей степени не выражали его благодарности. Он стал подумывать о десятипроцентной надбавке к жалованью, так сказать, за честность.

Несомненно, участие Билла и вызываемое им чувство благодарности положительно влияли на жизнь Генри Китсона в его преклонные годы, но они же и обедняли его жизнь, лишая привычных забот. Большинство людей живут вопреки чему-то, и если лишаются этой опоры – положительного или отрицательного свойства, – они страдают. У Генри имелись друзья по соседству, с которыми он виделся постоянно, но он не получал от них привычного жизненного стимула.

«Пусть в жизни твоей будет одна, но высокая цель». Или хотя бы низкая, как отношения Генри с прежними работниками, портившими ему жизнь, заставляя его бороться с их непорядочностью, до предела напрягая свои душевные, если не умственные силы. Но когда у него появился Билл, Генри стало не к чему придираться, у него пропала цель: Билл был благодушным, сдержанным человеком, повидавшим всякого в жизни, и Генри, при самых благих намерениях, нечему было его научить.

Вот так и вышло, что его жизнь превратилась в тихую, спокойную, неприметную рутину. И все же были в ней две особенности, придававшие ей эмоциональную окраску и значимость, за которые Генри держался, поскольку они внушали ему и симпатию, и антипатию: он верил, что, пока он держится за них, проникаясь надеждой или опасением, старческий маразм ему не грозит.

Одна из этих особенностей касалась Билла. Билл, как и многие мужчины, богатые или бедные, честные или порочные, любил выпить, и Генри следил, чтобы «вторые завтраки» Билла не обходились без глотка виски. Со всей учтивостью он спрашивал Билла, не желал бы тот выпить, и Билл со всей учтивостью отвечал ему: «Да». Как только он переступал порог его дома, в восемь утра, Генри уже предвкушал эту сцену. При слове «выпить» в темных глазах Билла зажигался огонек, словно в углях под порывом ветра. «Ваше здоровье!» – говорил он перед тем, как отнести стакан в кухню. Этот простой обмен любезностями всегда радовал Генри, и подобным же образом его неизменно печалило другое наиважнейшее событие в его каждодневной жизни, происходившее ближе к вечеру и потому нависавшее над ним весь день. Этим событием было выпроваживание из дома на ночь его кота Джинджера. Генри любил Джинджера, но Джинджер был старым котом со сложившимися привычками и возражал, чтобы его выпроваживали. Он был кастрирован и не испытывал обычного для прочих котов побуждения гулять по ночам, оглашая окрестности мяуканием и воем. Ему хотелось спать в тепле и уюте, и хотя в саду стояли навес и сарай, о которых он не мог не знать, он предпочитал лежать у камина. Поэтому, когда Генри открывал дверь в сад, чтобы выпроводить кота, тот проскальзывал обратно у него между ног и садился перед камином, громко урча с видом победителя.

На Генри это ежедневное, точнее, ежевечернее выпроваживание действовало угнетающе, но иначе было нельзя, потому что с возрастом Джинджер растерял все свои манеры и безобразничал. Убирать кошачьи безобразия, которые всегда случались в одном и том же месте, на каменных плитах у двери в погреб, приходилось Биллу. Возможно, Джинджер считал, что его подношения будут там уместнее, чем где-либо еще. Как кто-то заметил, «невозможно заставить кота жить по вашим правилам».

С приближением вечера Генри брал Джинджера на руки и нес к двери в сад, как на плаху. Джинджер вкрадчиво урчал, словно говоря: «У тебя духу не хватит». А иногда, пребывая в бунтарском настроении, выкручивался и царапался, но, так или иначе, каждый раз отчаянно пытался прорваться обратно в дом. Часто эту ненавистную процедуру приходилось повторять по несколько раз за вечер, и Генри, взглядывая сквозь стеклянную дверь (он не мог удержаться от этого), видел янтарные глаза Джинджера, устремленные на него с негодованием, от которого у него щемило сердце.

Генри знал, как ему следовало поступить: он должен был сам убирать за Джинджером, а не перекладывать эту обязанность на Билла. Но он не мог побороть искушение понукать призового коня! И если он уступал протестам Джинджера, выражавшимся в виде урчания или царапания, и разрешал ему остаться дома, то никогда не интересовался у Билла тем, что имело место у двери в погреб. Не то чтобы Билл высказывал недовольство. Когда Генри украдкой спускался к двери в погреб и видел – и обонял – несомненные следы (пусть даже тщательно заметенные) ночных испражнений Джинджера, он ни слова не говорил Биллу.

Однако со временем, по мере того как Генри, исправно получавший пенсию, все больше погружался в каждодневную рутину бытия без каких-либо эксцессов, проблема радостей и печалей, примером которых служили вторые завтраки Билла с виски по утрам и принудительное ежевечернее изгнание Джинджера, начала обретать для него нешуточное значение. Генри просто не желал, чтобы его старческое счастье зависело от этих двух абсурдных рычагов душевного комфорта и дискомфорта.

Но что он мог поделать? Человеческие существа были (согласно общему мнению) более ценными и важными, чем глупые животные (нелепое выражение, если учесть, что многие животные, включая Джинджера, отнюдь не отличались глупостью). Разумеется, для Генри Билл представлял гораздо большую ценность, чем Джинджер: Билл был активом высшего порядка, тогда как Джинджер (за исключением привязанности к нему Генри) являл собою сплошные расходы. Он был очень жаден, не приносил никакой пользы, ни разу не поймал – и не пытался поймать – даже самую паршивую мышь, – он был просто пассивом и паразитом.

Билл, надо думать, при всей своей обходительности был в свое время крутым парнем и умел ладить с крутыми ребятами: преступниками, головорезами и прочей подобной публикой, с которой имеет дело полиция.

– Даже и не знаю, как быть с Джинджером, – сказал Генри. – Он поднимает такую бучу, когда я выставляю его на ночь. Но вы знаете лучше меня… простите, что напоминаю, – Генри действительно не хотелось затрагивать эту тему, – что происходит, когда он остается дома. Он не виноват, он не нарочно, это просто природа, но в результате… вы понимаете.

– Я понимаю, о чем вы, сэр, – ответил бывший полисмен с присущей ему деликатностью, – и думаю, что знаю решение. На самом деле, у меня эта мысль не вчера возникла. Все довольно просто.

– Хотите сказать, проще всего усыпить Джинджера?

– Ну что вы, сэр! – воскликнул Билл, пораженный. – Ничего подобного. Джинджер хороший старый кот, он и мыши не обидит. – И это была правда. – Я к нему привязался, как и вы сами, и когда я сказал о простом решении, я только имел в виду, что решение и вправду простое, если вы меня понимаете.

– Я не уверен. Какое решение?

– А такое, сэр. Дайте ему коробку с опилками и поставьте, где он обычно… где он обычно делает свои дела, если вы меня понимаете, и я ему покажу, и если он не поймет сразу (но он поймет, все кошки понимают), я суну туда его лапу, и он поймет, зачем эта коробка, и будет делать все как надо.

– Просто превосходная идея, – произнес Генри чуть повелительным, хозяйским тоном. – Удивительно, как я сам не додумался. Думаю, в теплице есть пустая коробка из-под семян, которая вполне подойдет. А достать опилки, я думаю, будет легко.

– Ну, не так чтобы легче легкого, сэр, – заметил Билл, – но поскольку в саду упал ясень, который я пилю на дрова, это не составит проблемы. У меня и так уже набралось порядочно опилок.

– Спасибо вам большое, Билл.

Джинджера обстоятельно познакомили с коробкой, бережно поставив внутрь его лапу. Ему это понравилось, и он урчал не переставая, но по окончании церемонии не стал использовать коробку по задуманному туалетному предназначению, а устроился в ней, подоткнув под себя передние лапы и обернувшись хвостом, и уснул.

На следующий день он все так же спал в коробке с опилками, а рядом, всего в нескольких дюймах, лежали, увы, исключительно зловонные продукты его пищеварения или несварения, которые должны были находиться в коробке.

– Ничего, – сказал Билл, – со временем научится.

Но Джинджер не учился. Он проводил по многу часов, иногда весь день, дремля на своей лежанке из опилок, тихо урча, и, несомненно, предпочитал новое место прежнему, перед теплым камином, где раньше урчал для Генри.

– Боюсь, Джинджер не хочет учиться, Билл, – сказал Генри.

– Похоже на то, – согласился Билл. – Старого кота новым трюкам не научишь. – Он рассмеялся собственному остроумию. – Но мы дадим ему еще несколько дней.