Лера Грин – Акушеры в Сочи (страница 2)

В столичном аэропорту, за тысячи километров от родильного дома и консультации, Корзинкин вновь отрабатывал карму: писал объяснительную. Писал, что не имеет ни малейшего отношения к французскому бульдогу и голубым камням. А борт на Каракас в это время набирал высоту.

Когда Корзинкин окончательно осознал, что больше никуда не летит, он даже обрадовался. Сложный выбор, на который ушла не одна неделя душевных мук, в один миг разрушили непредвиденные обстоятельства. Более нелепого разрешения ситуации трудно было себе представить. Как и то, что подобное могло произойти с кем-нибудь, кроме Корзинкина.

Отпустили его лишь к вечеру, многократно и тщательно проштудировав документы. Дольше всего пришлось ожидать ответа из консульства. Здесь Корзинкину повезло: его личность и намерения подтвердили. Все могло быть гораздо дольше и муторней. Убедившись в непричастности задержанного к контрабанде, один из лысых извинился за «ошибочку», второй сурово промолчал. Накануне в отдел прислали ориентировку на некоего проходимца. Корзинин его отдаленно напоминал. Поимка преступника обещала продвижение по службе. А дело не выгорело.

Корзинкин вышел из отделения с пустой головой и пустым желудком. Последний прием пищи был в воздухе на предыдущем рейсе. Потом неожиданно началась заварушка с контрабандой.

Корзинкин огляделся в поисках бара, и тот радостно подмигнул ему подсветкой в виде морды козла. Завладев свободным местом у стойки, Корзинкин заказал двойной коньяк и орешки. Летел он налегке во всех смыслах. Билеты были оплачены фирмой. А вернуться он предполагал не так скоро и будучи состоятельным человеком. Оставшиеся от продажи нехитрого имущества деньги Корзинкин отправил матери и братьям. Ребром встал вопрос: где раздобыть денег на обратный билет. И вопрос этот был не единственным. Как распорядиться своей жизнью дальше? Чтобы ответ получился кратким, Корзинкин попытался бежать в Венесуэлу. А сейчас он вновь оказался у исходной позиции.

Корзинкин цедил коньяк медленно. Во-первых, для питания организма. Во-вторых, чтобы подольше оставаться ближе к цивилизации. Ресурсов на вторую порцию не было.

– Два двойных со льдом. И мясную тарелку.

Парень в темных очках и бейсболке уселся рядом. Официант приветственно поднял руку с полотенцем, подтверждая личное знакомство. Корзинкин с завистью покосился на соседа. Вернее, на тарелку, которая появилась вслед за стаканами. Парень ерзал, собираясь что-то предпринять. Наконец резко повернулся к Корзинкину и подвинул ему напиток.

– Угощаю.

Корзинкин не мог поверить в такую удачу.

– Не узнал? – спросил парень и снял бейсболку.

Что-то показалось Корзинкину отдалённо знакомым. «Лысый! Ты?!» – чуть не закричал он. Но сдержался и потянулся к стакану.

– Ты это, – продолжил лысый без бейсболки, – на брата моего не обижайся. Он вообще-то мужик нормальный.

Опасаясь, что неожиданный приятель передумает, Корзинкин выпил залпом и набросился на закуску. Лысый отнесся с пониманием и повторил заказ.

– Мы вроде виноваты перед тобой. Так это… Может, чем-то смогу помочь?

Накопительный эффект от стресса, голода и алкоголя заструился влагой по небритым щекам Корзинкина.

5

– Слушай, а ты оставайся у нас, а?! Ну а что? Фактура у тебя подходящая! Охранником с руками и ногами возьмут! Я поговорю с кем надо, – лысый доверительно понизил голос.

– Да я врач! Понимаешь ты это или нет?! Врач! Женский доктор!

– От трепло, а… – приятель махнул рукой и накатил очередную порцию.

После третьей нарезки они переехали за плетеный столик под пальмой, с которого открывался романтический вид на огни взлётно-посадочной полосы. Лысого звали Жора. «Отличный парень!» – рекомендовал его позже Корзинкин.

– Ну, допустим, – прищурился Жора. – А чем докажешь?

– Чем… Да хоть чем! – горячился Корзинкин.

– А вот я тебе сейчас придумаю каверзный вопрос…

– Валяй!

– У кореша моего, например, трое детей. И ни один на него не похож! Как доказать, что жена ему изменяет?

– Обожди… Это он сам хочет доказать? Или ты?

– Конечно я! Открыть глаза хочу этому придурку!

– А есть дополнительная информация?

– Обижаешь, – расплылся в улыбке Жора. – Кое-чему меня научили в школе милиции.

– Ну, в таком деле врач тебе не нужен. – Корзинкин немного огорчился, что не удалось козырнуть профессией.

– Ещё как нужен! Если я ему предоставлю фото с наружки, он не поверит. А вот медицинское свидетельство – другое дело.

– Это совсем просто: тест на отцовство. Акушеры тут ни при чём. Мы имеем дело только с конечным продуктом.

Но Жора уже завелся.

– А вот есть у меня ещё одна история… Рассказывает, что трубы у нее перемотаны.

– Перевязаны, может? – усмехнулся Корзинкин.

– Ну, пускай по-твоему. Так вот, утверждает, будто предохраняться не надо. Что скажешь?

– Метод надежный, – Корзинкин обновил стаканы. – Но и он не без греха. Лично делал кесарево после перевязки труб!

– Да ну?! Ты?! Сам?!

Очередной факт о новом друге Жору изумил:

– Уважаю… Давай морского! За тебя!

Приятели синхронно глотнули.

– И зачем тебе та Венесуэла?! Ты же вон какой! – Жора растопырил руки, определяя масштаб личности.

– Да вот я и сам теперь думаю, зачем… – Корзинкин вздохнул. – У меня ведь женщина…

Он хотел добавить, что не одна, но придержал лошадей.

– Где? – Жора громко икнул. – В Венесуэле?

– Да в какой Венесуэле! Дома…

Корзинкин с завистью посмотрел на очередной набирающий высоту авиалайнер и осознал, что пьет на Жорины деньги.

6

– Матушка, Пресвятая Богородица! Да что же это делается?! Изыди, нечистый! – Палыч отступал назад, пока не напоролся на застывшего с разинутым ртом Евгешу.

– Корзинкин!!! Ты?! – Евгеша даже не отреагировал на отдавленную терапевтом ногу.

Корзинкин стоял в пороге ординаторской, как нашкодивший ученик в кабинете директора.

– Почему так быстро? Мы тебя раньше будущей зимы не ждали, – Евгеша на всякий случай тронул рукой Корзинкина, чтобы убедиться в его наличии.

Палыч отпаивал себя «водичкой» из чайника.

– Ты хотя бы предупреждал о телепортациях, ей-богу… Старого больного терапевта так и до инфаркта довести можно, – в подтверждение, но с опозданием, Палыч схватился за область сердца.

Свое триумфальное возвращение Корзинкин представлял иначе: прожженный венесуэльским солнцем, он предстает на планерке в дорогом камзоле, в шляпе с пером, со шпагой и с кошельком, набитым дукатами. Корзинкин не тяготел в художественной прозе и был, в отличие от Рибоконя, далек от поэзии. Зато он любил кино. И собственный образ мушкетера порой ему даже снился. Однажды сон был настолько реалистичным, что по пробуждении он вскочил и распахнул дверцу плательного шкафа. Внутри не было ни доспехов, ни дукатов. Только пустой кожаный футляр для скрипки. Корзинкин хранил в нем паспорт, диплом, сберегательную книжку и другие важные документы. Футляр был единственным наследством, доставшимся от отца, не считая красоты лица и аристократичного лордоза.

Отца Корзинкин почти не помнил. Родители расстались, когда он был маленьким. По эмоциональной версии матери, ушел отец ночью, не прощаясь, с зубной щёткой и скрипкой без футляра. Какое-то время мать хранила в нем нехитрые украшения и деньги. Когда она снова вышла замуж и родила младших, по одному в год, футляр незаметно перекочевал к Корзинкину.

– Здорово были! – на мгновение Анатолич остановился в дверях ординаторской. – Ну, наконец-то… Ожидал тебя гораздо раньше.

Пожав смущенному Корзинкину руку, он совершенно спокойно прошел к своему столу. Не сговариваясь, Евгеша с Палычем цепью двинулись на Анатолича.

– Это что же получается? Ты все знал? И нам ничегошеньки не говорил? – угрожающе начал Палыч.

– Ничего я не знал. Отстаньте.

– В жизни не поверю, что ты бы так спокойно отреагировал, если бы не знал заранее! Евгеша! Пари держу, что он знал!

– Правда, Анатолич, колись! Знал ведь? – вторил Евгеша.

– Знал, не знал – какая разница?! Я говорил вам с самого начала, что он долго там не протянет? Говорил! Ну вот, пожалуйста! – парировал Анатолич. – Получилось немного быстрее.

– Одно дело – предполагать! Другое – знать и не говорить сослуживцам! – горячился Палыч. – Я в бане ещё подметил, что он как-то странно себя ведет…