Лера Че – Оператор (страница 7)
Она медленно легла на кушетку цвета льда и смотрела в потолок, дыхание ровное.
Он подошёл. Всё было по регламенту. Его прикосновения были методичными, точными, как осмотр оборудования перед вводом в эксплуатацию. Он знал протокол: сначала статическое тактильное сканирование (ладонь, проведённая от ключицы к бедру, чтобы оценить тонус мышц и температуру кожи), затем активация рецепторов легким давлением в стандартных эрогенных точках, отмеченных в анатомической схеме. Никаких неожиданностей. Никаких импровизаций.
Её тело под его руками было идеальным. Гладкая, прохладная кожа без единой родинки или шрама, мышцы в состоянии расслабленной готовности. Он выполнил первые три пункта алгоритма, погружаясь в знакомое, почти медитативное состояние отстранённого исполнения долга. Его собственное тело реагировало предсказуемо – ровной, управляемой волной возбуждения, лишённой каких-либо острых пиков.
И вот, когда он перешёл к четвертой фазе – началу активного взаимодействия – она сделала едва заметное движение. Не отпрянула. Просто слегка, почти неуловимо, свернула бедро внутрь, создав микронную преграду. Лицо сморщилось на долю секунды – что-то вроде смутной, подкорковой тревоги, пробившейся сквозь химический туман.
И этого крошечного, этого плёночного намёка на отдельную волю в полностью контролируемой ситуации – оказалось достаточно.
Всё его тело отозвалось не постепенной волной, а мгновенной, острой вспышкой возбуждения, которая взрезала его изнутри, как лезвие. Методичность рухнула. В голове пронзительно, с болезненной чёткостью, вспыхнул не образ, а память ощущений: чувство тела Лиры, изгибающегося в его захвате на мосту – не податливого, а напряжённо-сопротивляющегося, живого до дрожи в каждой мышце. Воспоминание о её запахе, терпком и солёном.
Его дыхание стало резким, шумным. Рутина была забыта. Он впился в эту женщину уже не методичными, а жадными прикосновениями. Его пальцы не гладили, а сжимали, оставляя на идеальной коже белые, а затем быстро розовеющие отпечатки. Он искал в её теле отклик – не пассивное принятие, а хоть малейший признак неконтролируемой жизни. Но её тело лишь слегка пружинило под его напором, она двигалась как положено, стонала через равные промежутки, но оставалась по сути безучастной.
Отчаянное возбуждение искало выхода. Он наклонился к её шее. Именно туда, где у Лиры был белый треугольник. Прижался губами к гладкому, нетронутому месту, а затем несильно, но впился зубами, чтобы оставить отметину, свою собственную на этом безупречном холсте. Женщина под ним тихо вскрикнула – первый по-настоящему живой звук за всю процедуру. Это лишь подстегнуло его.
Теперь это было не следование регламенту, а грубое, почти мстительное взятие. Его движения потеряли расчётливую плавность, стали резкими, угловатыми. Он использовал её тело, не как партнёра по ритуалу, а как объект для тщетной попытки высечь искру того настоящего огня, что жёг его изнутри. Он смотрел на её лицо, но видел искажённое яростью лицо Лиры, её горящие ненавистью глаза. Эта мысленная подмена была порочной и приятной.
И когда на её коже, наконец, выступили капли пота – такие же стерильные и чистые, как талая вода, – он, не отдавая себе отчёта, наклонился и слизал их с её груди, жадно втягивая в себя эту влагу.
На языке был лишь слабый, химический привкус ароматизированного геля для тела. Ничего. Ничего общего с тем сложным, терпким, живым коктейлем земли, пота, ржавчины и чего-то неуловимого, что был тем запахом.
Это осознание – полной, абсолютной неудачи, фальшивости всего происходящего – остудило его, как ледяная волна. Физиологическая разрядка была пустой, механической, почти унизительной. Не катарсис, а спазм.
Он отстранился резко, почти оттолкнувшись от неё. Его собственное тело теперь казалось ему чужим, опозоренным этим бесплодным актом. Он оделся, не глядя на женщину, которая неподвижно лежала на кушетке, лишь её учащённое дыхание выдавало, что она жива. Голографические снежинки сыпались с потолка. Он чувствовал глухую, беспредметную злость – на систему, предложившую ему эту пародию, на себя, что клюнул на неё, и на неё, Лиру, из-за которой обычный регламент превратился в пытку.
На выходе администратор с той же услужливой улыбкой поинтересовался: «Всё в порядке? Удовлетворены услугами? Новый материал оказался… отзывчивым?»
447-Б остановился и посмотрел на него. Взгляд его чёрных глаз был тяжелым и пустым, как дуло разряжённого оружия.
– В пределах регламента, – буркнул он.
447-Б вышел на улицу, в вечерний воздух, который после стерильности «Ледника» показался ему почти грязным, едким, отвратительным. Но зато настоящим. Он сделал глубокий вдох, ловя в нём следы выхлопа, пыли, далёких испарений с нижних уровней – чего угодно, лишь бы не это перламутровое, сладкое ничто.
Глава 6. Дерево
Он лежал на кровати, глядя в потолок, где слабо мерцала индикация системы жизнеобеспечения. Смена, «Храм Радости», холодный душ – всё должно было привести к закономерному отключению. Но сон не шёл. Вместо него пришло другое ощущение – не физическое, а пространственное. Звенящая пустота.
Он осознал её вдруг, всем существом. Бесшумный гул вентиляции лишь подчёркивал её. Гладкие стены, лишённые каких-либо следов. Пол, на котором не стояла ни одна чужая вещь. Воздух пах только моющим средством, статикой.
Это было пространство функции, а не человека. Здесь не было следов жизни. Ни шрамов, ни запахов, ни смеха, ни тихого шороха занавески, отгораживающей личные шесть метров.
И в этот момент решение пришло само, безупречно логичное.
Неправильная среда. Комната для допросов создана для давления, для извлечения данных под контролем Каркаса. Это провоцирует её на защиту, на ложь, на насмешку. Чтобы получить настоящие данные – о подвале, о её связях, о том, что они на самом деле замышляют – нужна нейтральная территория. Территория, где контроль будет казаться ей ослабленным. Где её можно будет наблюдать в менее защищённом состоянии.
Его капсула была идеальным местом. Она была его крепостью. Здесь можно создать для нее иллюзию безопасности, приватности. И здесь, вдали от глаз Каркаса (хотя он и не сомневался, что при желании его можно прослушать), он сможет вести свои исследования без помех.
Мысль была настолько правильной, что он уснул с чувством профессионального удовлетворения.
Следующая их встреча в комнате для допроса началась как обычно. Она вошла, села. Он спросил, глядя на свои сложенные руки:
– Ну, о чём вы там, в своём подвале, разговариваете? Помимо песен о верности.
Она снова усмехнулась. Этот звук уже не взрывал его изнутри, а скорее щекотал нервы знакомым, опасным электричеством.
– О преданности Каркасу, конечно. А ещё о том, какие помидоры лучше плодоносят при синем свете. Где найти антибиотики, если началась гангрена. Как починить насос, чтобы не затопило. Обычные вещи.
Он кивнул, как будто всё это было ожидаемо.
– Кто твои друзья там? Назови номера. Самые близкие.
Вопрос прозвучал ровно, но она вздрогнула. Не всем телом, а так, будто внутри неё что-то резко сжалось. Её глаза, обычно такие ясные, на миг затуманились настоящим, животным страхом. Страхом не за себя, а за других. Этот страх был
– Не помню, – выдохнула она, отводя взгляд. – Номера… они там не нужны. Мы зовём друг друга по кличкам.
– Надо же, какая забывчивость, – произнёс он, и в его голосе зазвучала мягкая, но неумолимая сталь. – Ты вспомни.
Он помолчал, давая страху укорениться. Потом, не меняя тона, сказал:
– В следующий раз придешь ко мне домой. Он протянул ей тонкую пластиковую карту с кодом-адресом.
Она взяла карту, но не посмотрела на неё. Её пальцы сжали края так, что пластик затрещал. Испуг, который она пыталась скрыть, проступал в каждом мускуле её лица.
– Зачем? – в ее голосе ощущалась трещина, но и холодный, острый вызов.
– Но ты же не хочешь называть друзей, – он развёл руками, как будто констатируя очевидное противоречие. – Здесь Каркас фиксирует все разговоры. Рано или поздно придет инструкция… тебя заставят сказать. Методами более убедительными, чем мои вопросы. – Он посмотрел на неё прямо. – А там… безопаснее. Для тебя.
Последние слова он произнёс с лёгким, почти неуловимым нажимом. Не как угрозу. Как предложение. Как предоставление выбора.
Она смотрела на него, и в ней шла борьба. Она видела ловушку. Но ловушка в его крепости казалась иной, чем ловушка в белой комнате под присмотром системы Каркаса. Там был только он. А с ним – с его холодным любопытством, с его вопросами – она уже научилась как-то взаимодействовать.
– Безопасно? – она произнесла это слово медленно, с горькой иронией. – Рядом с тобой?
Он не стал ничего оправдывать или убеждать. Он просто пожал плечами, как будто её сомнения были естественны, но несущественны.
– Ну, можем остаться здесь, – сказал он, кивнув на стерильные стены. – Выбирай.
Он поставил её перед выбором: неизвестная, но потенциально более приватная опасность в его логове – или гарантированная, системная опасность здесь, с последующим подключением более жёстких протоколов. И он знал, что она выберет. Потому что она была тактиком. И потому что он уже успел стать для неё известной переменной в уравнении её выживания. А с известным врагом всегда легче иметь дело, чем с безликой машиной Системы.