Лера Че – Оператор (страница 6)

Она не отклонилась, но её глаза следили за ним.

– Вечером, – продолжила она, будто не замечая его странного поведения, – мы готовим всё, что удалось добыть, вместе. И… поём.

Он оторвался от запаха, посмотрел ей в глаза.

– Запрещённые песни? – спросил он, и в его голосе прозвучала готовая к протоколированию интонация оператора.

И тогда она рассмеялась.

Это был не саркастический смешок, не горький хохот. Это был короткий, чистый, почти звонкий звук, вырвавшийся из её горла неожиданно и естественно. Он выражал не злорадство, а глубокую, искреннюю иронию над всей его вселенной.

– Нет, оператор, – сказала она, и смех ещё дрожал в её голосе. – Только разрешённые. О верности Каркасу, о светлом будущем под куполом, о радости служения Доктрине. Мы поём их очень старательно. Иногда даже в несколько голосов.

Этот смех и эти слова обрушились на него, вызвав волну ощущения, куда более мощную, чем ее ярость, чем запах. Она смеялась над его властью, используя её же символы в качестве прикрытия для своего маленького, тёплого, человеческого ритуала. Его охватило странное, головокружительное волнение. Как будто он стоял на краю пропасти и видел на том берегу цветущий сад, в который ему пути нет.

И тогда, к его собственному удивлению, она задала вопрос.

– Ну а ты, оператор? – её голос стал теплее, а взгляд – пронзительным. – Как ты стал… инструментом Каркаса? Мечтал об этом со школы?

Он отступил на шаг, на автомате включив привычный, заученный ответ. Его голос зазвучал плоско и казённо, как голос диктора на обязательном просмотре:

– Служение Каркасу – высшая цель для гражданина. Я прошёл отбор в Академии Светлых Операторов благодаря дисциплине, логике и безупречной лояльности. Это почётная обязанность – быть щитом Порядка.

Он произнёс это, глядя поверх её головы. И тут же почувствовал жгучую фальшь каждого слова. Они были пустыми оболочками, за которыми не стояло ничего, кроме долгой муштры и страха выпасть из системы.

Она молчала. В ее светло-карих глазах была тихая, печальная насмешка. Эта взбесило его сильнее, чем её удар ржавой трубой. Потому что удар был просто честным. А эта насмешка была диагнозом. Она ставила под сомнение не его силу, а его сущность.

– Вы бы погрязли в хаосе своих темных желаний, если бы не операторы, – сказал он наконец то, что действительно думал, – Мы и есть Каркас.

Он медленно выпрямился, откинув плечи. Всё его тело, секунду назад напряжённое, обрело привычную, негнущуюся выправку. Когда он заговорил, голос приобрел металлическую хрипотцу.

– Ты ошибаешься, думая, что мы просто инструмент. Мы – иммунная система. – Он сделал паузу. – Организм под названием «Общество» подвержен болезням. Хаос. Эгоизм. Иррациональные желания. Аффекты. Вы называете это «свободой». Мы называем это метастазами, которые разъедают целое. Например, навязчивые воспоминания старика о ягоде – это ностальгический рак, заставляющий жить прошлым, а не строить будущее. Инженер, пытающийся за счет Каркаса построить здание с лишними «углами света» – это опухоль нарциссизма, ставящая личную прихоть выше эффективности всех. Вор пайков – это паразит, пожирающий ресурсы, созданные другими.

Он шагнул к ней, и теперь это было не бессознательное движение к запаху, а сознательное сокращение дистанции для усиления воздействия. Его чёрные глаза, не мигая, впились в её карие.

– Ваш подвал, Лира. Ваша «жизнь в щелях» – это гнойник. Спонтанная самоорганизация анаэробных бактерий в заброшенной ране Каркаса. Ваша «община» держится на страхе голода и холода – базовых инстинктах. Они вас сбили вместе. Вы лишь упростили систему до примитивного выживания, выдавая это за альтернативу.

Он видел, как её лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз промелькнула тень острого, сосредоточенного внимания.

– Каркас, – продолжил он, и в его голосе звучала не служебная, а личная убеждённость, – это попытка преодолеть биологию. Заменить хаотичную, болезненную, смертную «жизнь» на вечный, рациональный, безопасный порядок. Да, мы отсекаем лишнее. Как хирург отсекает гангренозную конечность, чтобы спасти тело.… Это не жестокость. Это гигиена. Жестоко было бы позволить боли и бессмысленности плодиться дальше. Мы даём безболезненный конец. А потом – переработку. Их материя и энергия возвращаются в систему, служат продолжению целого. Это более высокая этика, чем ваше цепляние за любое подобие существования отдельно.

Он весь превратился в голос своей доктрины, не замечая, что она просто молчит, не спорит, не спрашивает, а говорит только он. Все больше открывая ей, как ее маленькая насмешка его задела.

Она молчала дольше обычного. Жилка не шее пульсировала рядом со шрамом. Но насмешка в ее взгляде не исчезла.

– Ты очень хорош в этом, оператор, – сказала она. – Ты говоришь так, будто сам в это веришь. Интересно, ты уже чувствуешь себя хирургом? Или пока просто рукой, которой приказали резать?

Он посмотрел на нее устало, как на капризного ребенка

– Достаточно, – произнес он, подавляя злость, – Иди. Завтра придешь.

Он чувствовал унижение. Его, оператора 447-Б, Главного Светлого по сектору «М», только что высмеяла бездомная безработная повариха из исключенного района. И чтобы стереть это унижение, он пошёл туда, где унижение было регламентировано и включено в стоимость услуги.

Он быстро переоделся в простую серую униформу и отправился в Храм Радости.

Здание из матового перламутрового полимера, переливающегося пастельными тонами в свете софитов. Никаких резких линий, никаких углов. Всё было обтекаемым, мягким. Воздух пах цветочными ароматизаторами с нотками ванили и антисептика.

Внутри, в зале ожидания цвета слоновой кости, к нему подошёл администратор в белоснежном кимоно. Улыбка отрепетирована, лицо – маска услужливости.

– Главный Оператор 447-Б. Ваш профиль готов. Сегодня у нас есть несколько новых поступлений. Одна особенно… свежая. Из нижних секторов. Пришла послужить обществу за усиленный паёк и достойную оплату честного труда. Правда, ещё не полностью прошла поствводовую седацию. Могут быть незначительные… всплески настроения. Но это добавит аутентичности, не так ли?

Он кивнул, не вникая в слова. «Новое поступление» означало отсутствие навыков. «Всплески настроения» – возможное слабое сопротивление, которое симуляторы выдавали редко.

Его проводили в комнату под названием «Ледник». Всё здесь было выдержано в голубых и белых тонах: стены, имитирующие лёд, мерцающие голограммы снежинок на потолке, лёгкий холодок, исходящий от поверхностей. Воздух стерильно чист, без запахов.

Она стояла спиной к двери, глядя в синюю стену. Её выдали стандартное платье из тонкой, серебристой ткани. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, уложенными в идеальную волну. Когда она медленно обернулась на звук двери, он увидел её лицо. Миловидное, правильное, с большими голубыми глазами, в которых плавала дымка седативных препаратов. Она была красивой. Безропотной.

«То, что надо», – подумал он с облегчением, которое тут же сменилось странным раздражением.

– Разденься, – проговорил он, не двигаясь с места.

Её пальцы потянулись к застёжке на плече. Движения были плавными, но слегка заторможенными. Тонкая ткань соскользнула с её плеч, упала на пол мертвым серебристым лоскутом. Она стояла перед ним обнажённая. Идеальная, как манекен из каталога. Только бледная, гладкая кожа и аккуратная дрожь – от холода в комнате или от остатков страха.

Он начал снимать с себя униформу. Методично, застёжку за застёжкой. И тут она, будто вспомнив инструкцию или подчиняясь какому-то дрессированному импульсу, сделала шаг вперёд.

– Позвольте, – прошептала она, и её голос звучал тихо, сипло от неиспользования.

Её руки, холодные и неуверенные, прикоснулись к пряжке его куртки. Он замер, позволив. Её пальцы возились с застёжкой, она наклонилась, и её длинные волосы скользнули по его руке. Запах – стандартный шампунь «Храма», с оттенком ромашки. Ничего больше.

Она помогла ему снять куртку, аккуратно сложила её на ледяную тумбу. Потом её взгляд упала на пряжку брюк. Её пальцы скользнули по молнии. Когда он остался в нижнем белье, она подняла на него глаза. В её взгляде не было ни влечения, ни отвращения. Ожидание инструкции.

– Что вы хотите? – спросила она тем же шёпотом. – Как… вам будет приятно?

Он не ответил. Он просто смотрел на неё, и внутри всё замирало от скуки и какой-то тошнотворной предсказуемости.

Тогда она, видимо, решила проявить инициативу. Её рука с холодными, тонкими пальцами потянулась к его груди. Она попыталась его погладить. Жест был неумелым, робким, будто она копировала движения из просмотренного учебного фильма. Её ладонь скользнула по его груди, пытаясь вызвать ответную реакцию.

И это – жалкое, искусственное подобие ласки – вызвало в нём резкий, почти физический спазм отторжения.

– Не надо, – резко сказал он, и его голос прозвучал громче, чем планировалось. Он схватил её за запястье, не сильно, но так, чтобы остановить. Её кости казались хрупкими, как птичьи. – Руки убери. Просто стой.

Она мгновенно замерла, опустив руки по швам, глаза уставились в пол. На её лице промелькнула тень смущения и страха – из-за того, что она ошиблась, не угодила.

– Ложись, – сказал он. Констатация начала процедуры.